4. Сближение

      Лэйн сидела на кровати, скрестив ноги, прячась в себе. Шаткий мир её палаты был ограждён книгой, которую она держала обеими руками, словно щит. Пальцы еле заметно дрожали на краях страниц, но взгляд двигался по строкам сосредоточенно. Она не хотела, чтобы к ней приближались. Несколько раз повторяла это медсёстрам и даже Анне.       — Не надо… Пожалуйста, просто не трогайте меня.       Тихо, ровно. Без истерики. Как просьба умирающей, у которой осталось лишь несколько сантиметров личной территории, не затоптанной страхом. В руках у неё была старая книга по символизму о бытие. Сама по себе она вряд ли имела терапевтическую ценность, но Малек однажды оставил её с задумчивым: «Попробуй. Может, отвлечёт».

≻───── ⌘ ─────≺

      Одри нашла его у окна на третьем этаже. Он стоял, закатав рукава, опершись о край подоконника, и казался почти мирным — если не знать, что у него в голове, этот вид можно было бы назвать романтичным. Она подошла с осторожностью, будто к хищнику, который может разорвать.       — Хотела поблагодарить… — начала она, не дождавшись, чтобы он сам заговорил.       — За то, что позволил тебе остаться или за то, что не отстранил? — в голосе скользнула язвительная усмешка. — Не думаю, что я заслуживаю благодарности за проявление простого милосердия.       — Я не о милосердии, — ответила она. — Я о шансе. Он был нужен.       Он посмотрел на неё с неким интересом, как будто впервые рассматривал. И Одри уловила этот взгляд. Тот самый, о котором шептались между собой те, кто имел несчастье привлечь внимание Синнера.       Он не интересовался женщинами в привычном смысле. Он искал в них трещины. Смотрел внутрь, исследуя, как археолог древний сосуд: что внутри, сколько выдержит и где даст течь. Ему были нужны не просто красивые лица — он выбирал по принципу: «сломана — значит, моя».       Она заметила, как его глаза стали тяжелее, изучающе задержались на линии подбородка, потом — на её зрачках. Он будто прикидывал, на каком уровне сломить её — эмоционально или интеллектуально. Со вторым он справлялся очень даже хорошо. И это внезапно разозлило.       — Вы всегда так… наблюдаете? — тихо бросила она.       — Только когда вижу что-то стоящее наблюдения, — он чуть склонил голову. — Ты любопытна. Упрямая. У тебя в голове не просто хаос — ты стараешься его систематизировать. Это редкое качество.       Он подошёл ближе, в полушаге, граничащем с нарушением личного пространства.       — Осторожно, Одри. Некоторые пациенты думают, что знают себя… пока не попадают в руки тем, кто знает их лучше, чем они сами.       Она не отступила. Лишь вскинула взгляд.       — А вы — из них?       Он усмехнулся.       — Я — их бог. Или, по крайней мере, так они думают. Но знаешь, Одри… быть богом скучно. Куда интереснее — иметь равного противника.       Она осталась с ним наедине ещё минуту. Просто стоя напротив. И впервые — не как испуганный интерн, а как та, кто понимает: быть под наблюдением Синнера — всё равно что оказаться на краю обрыва. Остаться невредимой — почти невозможно.       Его слова повисли в воздухе, тугим проводом под напряжением. Одри смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью кабинета, оставив её одну в коридоре, полном отражений, теней и бесконечно замыкающихся витков собственных мыслей.       Она осталась стоять, не сразу понимая, что задержала дыхание. Лишь когда в груди что-то болезненно кольнуло, выдох сорвался с её губ, и пальцы сжались в карманы халата.       «Я — их бог».       И почему-то от этой фразы стало не страшно, а… странно тепло. До абсурда. До безумия.       Одри повернулась к стеклу, за которым начиналась лестничная клетка. Своё отражение в нём она узнала не сразу — будто кто-то другой стоял на том конце. С чуть приоткрытым ртом, с глазами, в которых пульсировало нечто большее, чем уважение. Почти… вожделение. Но не телесное, а — интеллектуальное. Эмоциональное. Как будто он, этот человек, разбудил в ней нечто под запретом.       «Ты любопытна. Упрямая»       Словно под гипнозом, она вспомнила, как он однажды отдал ей тонкую папку, просто бросив на стол, даже не глядя. А она потом держала её в руках с такой нежностью, будто прикоснулась к его вниманию. Как наивно.       В последние дни ей действительно было тяжело. Не просто влиться в команду. Не просто доказывать свою профпригодность. Тяжело не от его язв, не от бессонницы, не от чужих криков за тонкими стенами палаты. Тяжело — потому что она ловила себя на том, как ждёт его внимания. Как реагирует на его голос быстрее, чем на звонок будильника. Как стала зависима от его похвалы. Как каждый раз, когда он смотрел на неё чуть дольше, чем положено, внутри её поднималась странная дрожь.       Не страх. И не возбуждение.       Скорее — предвкушение катастрофы.       Она опустила взгляд. Сойти с ума. Именно так. Иногда ей казалось, что это и есть цель. Не вылечиться. Не стать профессионалом. А упасть в это безумие с головой — если внизу будет он. Ведь, возможно, это и был единственный способ действительно быть рядом с ним.       Не могла выбросить тот сон из головы. Смола, его руки, его голос — всё это цеплялось за её разум. Дни в Астрее тянулись, наполненные холодными коридорами, криками пациентов и саркастичными замечаниями Малека, но каждый его взгляд, каждое случайное касание — когда он передавал ей папку или поправлял её волосы — отзывалось в ней эхом того кошмара, который был слишком реальным. Она ненавидела себя за это. Ненавидела, как её тело реагировало на него, как её мысли возвращались к его жестокой улыбке. Но сильнее ненависти было другое — желание. Желание понять, кто он. Желание быть ближе.       Она решилась в конце смены, когда Малек, как обычно, сидел в своём кабинете, разбирая бумаги. Одри постучала — тихо, почти нерешительно, — и вошла, сжимая в руках папку, которая была лишь предлогом.       — Доктор Синнер, — начала она. — Я… хотела обсудить анамнез пациента. И… может, после работы… выпить кофе? Чтобы, знаете, лучше понять вашу методику.       Малек поднял глаза от бумаг, и его губы изогнулись в той самой насмешливой улыбке, от которой у Одри перехватывало дыхание. Он откинулся на спинку стула, постукивая ручкой по столу, и окинул её взглядом — медленным, оценивающим, будто видел её насквозь.       — Кофе? — он хмыкнул, и в его голосе была смесь сарказма и чего-то ещё, почти игривого. — Кларк, вы серьёзно думаете, что я пью кофе с интернами, чтобы обсуждать методики? Или это ваша попытка… что? Психоанализировать меня?       Одри почувствовала, как щёки горят, но отступать было поздно.       — Я просто… думала, что нам не помешает… поговорить. Не только о работе.       Заведующий прищурился, и на миг ей показалось, что он откажется, выгонит её с очередной колкостью. Но вместо этого он встал, его движения были плавными, почти хищными, и подошёл ближе — так близко, что она почувствовала тепло его тела.       — Хорошо, Кларк, — сказал он, его голос стал ниже, почти шёпотом. — Но не кофе. Клуб. Сегодня, в десять. Если не передумаете.       Он указал на дверь, давая понять, что разговор окончен. Одри кивнула, сердце колотилось так, будто она только что пробежала марафон.       Клуб, который выбрал Малек, был далёк от уютных кафе, которые представляла Кларк. Тёмное, подземное место, где воздух был пропитан запахом алкоголя, пота и чего-то сладковато-едкого. Музыка — тяжёлая, пульсирующая — била по вискам, а неоновая подсветка окрашивала лица в синий и красный. Одри чувствовала себя не в своей тарелке. Её чёрное платье — закрытое, с длинными рукавами и застёжкой на спине — казалось слишком строгим для этого места, но оно было единственным, что она нашла в своём скудном гардеробе.       Малек, напротив, выглядел, как будто родился в этом хаосе: чёрная рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, тёмные брюки, и та же жестокая улыбка, которая сводила её с ума.       Они сидели за барной стойкой, и он заказал виски — для себя и для неё. Одри пила быстро, слишком быстро, пытаясь заглушить неловкость и голоса в голове, которые шептались о смоле, о его руках. Малек говорил — о пациентах, о Астрее, о том, как мир катится в пропасть и она ловила каждое, будто они были её спасением.       — Вы не похожи на других интернов, что мне встречались, Кларк, — сказал он, глядя на неё поверх своего бокала. — Большинство ломается в первый же месяц. А вы… вы всё ещё держитесь. Или притворяетесь?       — Я не притворяюсь, — ответила она, её голос был чуть хриплым от алкоголя. — Я хочу… понять. Всё. И вас.       Малек рассмеялся — низко, почти угрожающе, — и придвинулся ближе. Его рука коснулась её запястья, и она вздрогнула, но не отстранилась.       — Осторожнее, Кларк, — прошептал он. — Вы знаете, на что идёте.       Музыка стала громче, толпа вокруг — плотнее. Малек взял её за руку и повёл через море тел, их движения были даже достаточно синхронными. Одри чувствовала, как алкоголь кружит голову, как её тело становится лёгким, податливым. Она спотыкалась, но он держал её, его рука на её талии была твёрдой, властной. Толпа раздвигалась перед ним, как будто знала, кто он.       В какой-то момент он остановился, повернулся к ней. Его глаза блестели в неоновом свете, и Одри не могла отвести взгляд. Он достал из кармана маленькую белую таблетку, положил её на язык и, не отрывая от неё взгляда, наклонился. Его губы нашли её, и поцелуй был резким, жёстким, с привкусом виски и чего-то горького. Таблетка растворилась на её языке, и мир вокруг взорвался цветами. Её тело наполнилось эйфорией, музыка стала частью её, а его руки — единственным, что держало её в реальности.       — Что… что это? — выдохнула она, дрожа от смеха и смятения.       — Способ хорошо провести время, — ответил он, его улыбка была почти хищной. — Расслабься, Кларк.       Но её радость длилась недолго. Эйфория смешалась с чем-то тёмным, вязким, как смола из её сна. Мир начал расплываться, тела вокруг превращались в тени, а его голос звучал, как эхо. Он вёл её куда-то — через толпу, через улицы, в такси, в его дом. Она не помнила, как оказалась там, но вот она уже стояла в его спальне, тёмной, с запахом кожи и дерева.       Он был близко, слишком близко. Его руки нашли застёжку на её платье, и ткань соскользнула вниз, обнажая её плечи, грудь, талию. Одри выгнулась, её спина напряглась, но разум был затуманен — она не понимала, хочет ли этого, или это смола, это таблетка, это он управляет ею. Его пальцы скользили по её коже, холодные, но обжигающие, и она чувствовала, как её тело подчиняется, как её сопротивление тает.       Он толкнул её на кровать. Её платье было где-то у её бёдер, её руки цеплялись за простыни, а его взгляд — чёрный, бездонный — держал её, как кандалы. Силуэт возвышался над ней, чёрная рубашка расстёгнута, открывая твёрдую грудь и рельефные мышцы живота, которые манили её, как запретный плод. Волосы разметались по подушке, а её руки инстинктивно потянулись к нему, но он перехватил её запястья, прижав их к матрасу над её головой. Раздвинул её ноги, его движения были уверенными, почти механическими, кто знает сколько раз он это делал. Но в них была какая-то нежность, которая разрывала её. Одри стонала, её тело отвечало ему, но где-то в глубине её разума кричала другая она — та, что видела смолу, что слышала голоса, что знала, что это неправильно.       Их тела сплелись, ритм был яростным, почти болезненным, но она тонула в нём, в его запахе, в его силе. Эйфория от таблетки смешивалась с алкоголем, с её страхами, с её желаниями, и она открывалась ему, послушная, сломанная, как он и говорил. Его губы находили её шею, её грудь, а его руки держали её, не давая сбежать. Она кричала — не от боли, а от чего-то, что было слишком большим, слишком тёмным, чтобы понять.       Когда всё закончилось, она лежала, дрожа, её дыхание было рваным, а его рука всё ещё покоилась на её бедре. Она закрыла глаза, и смола вернулась, утаскивая её в тьму.

≻───── ⌘ ─────≺

      Следующий день не наступил — он просто вытек из ночи, багровый и вязкий, разбавленный кровью. Молодой специалист сидела за стеклом. Её пальцы дрожали, едва касаясь подоконника, но она этого не замечала. Она ничего не замечала, кроме фигуры по ту сторону прозрачной границы.       Вики стояла в центре палаты. Босиком. Халат соскользнул с плеч, обнажив острые ключицы. Она не шевелилась, только глаза — широко распахнутые, блестящие от чего-то — смотрели прямо на Одри. И это было не узнавание. Это было молчаливое обвинение.       Слёзы навернулись внезапно — обожгли кожу, скатились по щекам, впитались в воротничок халата. Одри не пыталась вытереть их. Она не могла оторваться от взгляда, не могла перестать видеть.       Дверь в палату приоткрылась. Белые халаты. Безэмоциональные лица. Руки в перчатках. Всё, как всегда. Один придерживает плечо, другой сгибает руку в локте, третий несёт лоток со шприцами. Всё чётко, по инструкции. Пациент не сопротивляется. Только дрожь по позвоночнику.       И вдруг — тело напрягается. Руки поднимаются, дёргаются в воздухе, провода от капельницы натягиваются, как жилы. Стук пульса в висках усиливается, сливается с механическим тиканьем приборов.       Одри выдохнула, едва заметно — и увидела: лицо девушки меняется. Морщится, плавится, как в раскалённом воздухе. Контуры глаз, щёк, губ… Это было её лицо. Её собственное. Только холоднее. Только без кожи. Только истерзанное.       Над головой, в углу, зашипела лампа. Из трещин в потолке полилась чёрная жидкость — густая, вязкая, медленная. Она стекала по волосам, по плечам, по губам той, кто была уже не Вики и не Одри — а чем-то третьим. Смола медленно закрывала глаза, будто пыталась заглушить то, что всё равно звучало.       Она заговорила. Тихо. Но слова, как иглы, впивались под кожу:       — Я молилась. Не один раз. Я верила, что если быть хорошей, если держаться, если терпеть — то потом, после, станет легче. Что за всем этим… что за болью — свет.       Пауза.       — Я ошибалась.       Один из врачей всадил шприц в спину. Резко.       — Нет неба. Нет Бога. Нет избавления. Рай — выдумка. Лекарство — обман. Любовь — мираж. Мы здесь, и мы не вернёмся.       Одри закрыла глаза. Но видение не исчезло.       Только стало ближе.