Часть 4. Ночь. Перед дверью. Колебания Ван Ибо.

Ван Ибо стоял перед дверью уже минут пять. Может, десять. Он поднял руку, чтобы постучать, но тут же опустил. Потом снова поднял. В коридоре было тихо — только гул лифта где-то далеко и приглушенный звук телевизора из соседней квартиры. Что я скажу? «Привет, прости, что был мудаком»? Слишком просто. «Я соскучился»? Слишком жалко звучит. Он посмотрел на номер квартиры — 47. Те же цифры, что и две недели назад, когда он последний раз переступил этот порог. Только тогда все было по-другому. Тогда между ними еще не лежали эти слова — резкие, как битое стекло. Ван Ибо провел рукой по волосам, понимая, что выглядит неопрятно. Пальцы сжимали край старой толстовки, в которой он выходил разве что в круглосуточный магазин. спортивные штаны — не самый презентабельный вид для... для чего? Может, уйти? Написать сообщение? Нет, он не ответит. Он не знал, как правильно. В голове всё звучало иначе: четко, по делу, даже немного трогательно. Но стоило оказаться здесь, за этой дверью, и весь внутренний монолог рассыпался. Наконец он все-таки постучал. Тихо, неуверенно. Звук показался ему оглушительным в тишине коридора. Шаги за дверью. Замерли на секунду — наверное, смотрит в глазок. Потом снова шаги, и щелчок замка. Дверь открылась. Сяо Чжань стоял на пороге в домашней одежде — простая белая футболка, спортивки. Волосы слегка взъерошены, как будто он их недавно растрепал рукой. Лицо спокойное, но глаза... глаза смотрели настороженно. Они просто смотрели друг на друга. — Привет, — сказал Ван Ибо, он уставился на свои кроссовки, потом на порог между ними. — Привет. Пауза. Долгая, неловкая пауза. Ван Ибо почувствовал, как в горле пересохло. Сяо Чжань стоял в дверном проеме, одна рука на ручке, другая на косяке — будто загораживал вход. Или готовился закрыть дверь. — Я... — начал Ван Ибо, но замолк. Еще одна пауза. Сяо Чжань слегка наклонил голову, ожидая продолжения. Лицо его было непроницаемым, но в уголках глаз Ван Ибо заметил едва видимые морщинки — усталость? Напряжение? — Можно войти? — наконец выдавил Ван Ибо. Сяо Чжань медленно отступил в сторону, молча пропуская его внутрь. Движение было скупым, без лишних жестов. Он не сказал «проходи» или «добро пожаловать». Просто отступил, как будто выполнял формальность. — Чай? — спросил он, когда дверь закрылась. — Не откажусь. Ван Ибо прошел в гостиную, остановился посередине комнаты. Не сел, не прислонился к чему-то — просто стоял, не зная, куда деть руки. Сяо Чжань исчез на кухне, и звук льющейся воды показался слишком громким в тишине. Ибо прошел на кухню. Он сел за стол. Осторожно. Как гость, которого сюда не звали. Они молчали, пока Сяо Чжань ставил чайник, молча, спиной к нему. Молчание было неловким, натянутым. — Я должен был написать раньше, — наконец сказал Ван Ибо, обращаясь к спине Сяо Чжаня. Сяо Чжань не повернулся. Продолжал заваривать чай, только кивнул — еле заметно. — Должен был, — согласился он тихо. — Но не написал. — Я не знал, что сказать. — "Спасибо" было бы неплохим началом. В голосе Сяо Чжаня не было злости. Было что-то похуже — разочарование. Такое спокойное, принятое разочарование. — Спасибо, — тихо произнес Ван Ибо. Слово прозвучало сухо, формально. Он попробовал еще раз: — Спасибо. И прости. Сяо Чжань поставил перед ним чашку и сел напротив. Лицо его было сосредоточенным, скорее усталым. Он смотрел на Ван Ибо, ждал продолжения. — За что прости? — спросил он медленно. За то, что две недели избегал меня? За то, что не отвечал? Или за что? — За всё, — начал он — За то, что... — снова пауза. — За то, что испугался. — Чего? Сяо Чжань чуть приподнял бровь. — Тебя. Нас. — Ну, я, конечно не настолько страшный, что бы меня избегали, — Он взял чашку, сделал глоток, поставил обратно. — И что, решил просто убежать? — Я думал... что так будет лучше. — Лучше для кого? — Для нас обоих. — Меня? — Сяо Чжань не удержался от усмешки. — Как благородно, Ибо. — Действительно, зачем спрашивать, чего хочу я, если можно всё решить самому? — Ли Вей был прав, — проговорил он. — Я параноик. Я всегда жду худшего. Даже когда всё хорошо. — И что, это оправдание? — Нет. Это объяснение. Сяо Чжань откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя опустошенным. Все эти две недели он репетировал этот разговор в голове, представлял, что скажет, как будет держаться. А теперь сидел и чувствовал, что ему всё равно. — Знаешь, что мне больше всего не нравится в этой ситуации? — сказал он медленно. — Не то, что ты меня избегал. Не то, что не отвечал на сообщения. А то, что ты даже не дал мне шанса. Решил за меня. Ван Ибо поднял голову. В его глазах было что-то похожее на удивление — как будто он не ожидал такого поворота. Пауза. Долгая. — Ты прав, — кивнул Ван Ибо. — Да, прав. И знаешь, что еще? Твой бывший — мудак. Но в одном он оказался прав: сегодня ты есть, а завтра — тебя уже нет. Слова прозвучали жестче, чем Сяо Чжань планировал, но он не пожалел о них. Накопившиеся за две недели требовали выхода. — Я знаю, — сказал Ван Ибо. — И я понимаю, если ты больше не хочешь со мной общаться — Хочу ли я? — Сяо Чжань задумался.. — Честно? Понятия не имею. — Я больше не буду... — Будешь, — отрезал Сяо Чжань. — Потому что это единственный способ, которым ты умеешь защищаться. Я понимаю, но не хочу служить мишенью для твоих комплексов. Они снова замолчали. Ван Ибо пил чай маленькими глотками. Сяо Чжань смотрел в окно на город, где загорались первые огни вечера. — Что теперь? — спросил наконец Ван Ибо. — Ничего, — пожал плечами Сяо Чжань. — Просто остаемся соседями, которые вежливо здороваются в лифте. — Но я не хочу... — начал Ван Ибо, но Сяо Чжань перебил. — А я устал хотеть. Слова упали между ними как лезвие гильотины. Ван Ибо резко поставил чашку на стол, чай расплескался по столу. — Нет, — сказал он, и в голосе впервые за весь вечер появилась твердость. — Нет, я не могу просто... — он встал, начал ходить по комнате. — Я всю дорогу сюда репетировал, что скажу. Придумывал слова, которые все исправят. А теперь понимаю, что слов недостаточно, да? Сяо Чжань молча смотрел на него. — Я знаю, что облажался. Знаю, что поступил как трус. Но я... — Ван Ибо остановился, провел рукой по волосам. — Я не могу просто взять и забыть. Не могу притвориться, что всего этого не было. — Но было что? — спросил Сяо Чжань тихо. — Или мне показалось? — Было. Есть. Я... — Ван Ибо наклонился вперед к Чжаню. — Я знаю, что не имею права просить еще один шанс. Но если есть хоть малейшая возможность... — Нет, — сказал Сяо Чжань, и голос его был решительным. — Нет, Ван Ибо. Я понимаю, что тебе сложно. Понимаю, что у тебя есть причины не доверять людям. Но я не могу быть твоим проектом по реабилитации. Не могу постоянно доказывать, что не предам, не уйду, не сделаю больно. — Я могу изменить всё, — прошептал он. — Только дай мне... — Не надо, — мягко, почти устало перебил Сяо Чжань. — Пожалуйста. Просто иди. Ван Ибо замер. Он смотрел на Сяо Чжаня — Ясно, — наконец сказал Ван Ибо. — Тогда... спокойной ночи. Дверь захлопнулась. Сяо Чжань остался один в своей квартире, которая внезапно показалась ему слишком тихой, слишком пустой. Он посидел еще минуту, глядя на чашку, из которой Ван Ибо так и не выпил чай до конца. Все правильно, — сказал он себе. Я поступил правильно. Не могу же я всю жизнь быть чьим-то якорем. Сяо Чжань поднялся, чтобы убрать чашку, но едва встал на ноги, как мир качнулся. Острая боль пронзила висок, пульсация в висках, как кувалда. Он зажмурился, но стало только хуже. Сяо Чжань застонал, схватился за голову. Мир вокруг поплыл, краски стали слишком яркими, а потом, наоборот, поблекли. В ушах нарастал шум, как будто он стоял рядом с взлетающим самолетом. Запах остывшего чая вдруг стал таким резким, что подступила тошнота. Он попытался сделать шаг, но ноги подкосились. Чжань споткнулся о стул, врезался плечом в угол стола, стол качнулся, что-то с глухим стуком упало на пол. Чашка со звоном разбивается о пол. Осколки хрустнули под ногами, когда он, шатаясь, попытался удержаться на ногах. Но он даже не посмотрел. Мир сузился до одного: пульсации боли, будто сердце билось не в груди, а прямо в голове. Не сейчас, — мысленно молил он. Только не сейчас. Вспомнились слова врача месяц назад: «Приступы могут усиливаться при стрессе. Настоятельно рекомендую дополнительное обследование». Он тогда кивнул, взял направление, но так и не записался. Все откладывал, надеялся, что само пройдет. Как тогда, на встрече с клиентом, когда боль накрыла его прямо посреди презентации. Он извинился, вышел в туалет, сидел там минут десять, пока не отпустило. Потом вернулся, закончил встречу, и все было нормально. Почти нормально. С трудом добравшись до дивана, он почти рухнул на подушки. Попытался встать, чтобы найти обезболивающее, но ноги снова подкосились. Комната поплыла перед глазами, и он рухнул обратно, уже не в состоянии сдерживать стон. Свет от лампы казался невыносимо ярким. Вместо этого он закрыл глаза руками, но это не помогло — боль пульсировала за веками. Он не знал, сколько пролежал. Когда боль начала отступать, это казалось почти чудом. Он не чувствовал облегчения — только опустошение. Как после шторма, который прошёл, но унёс с собой всё живое. Он вспомнил разговор с Ван Ибо — жесткие слова, которые он произнес, боль в его глазах, звук захлопнувшейся двери. Все это казалось теперь далеким и неважным по сравнению с тем, что происходило с ним сейчас. Может, это и к лучшему, — подумал он с горькой иронией. Может, Ван Ибо прав, и я действительно не справился бы с его проблемами. Не справляюсь даже с собственными. Но это не уменьшало чувство потери и не заглушало тихий голос в голове, который шептал: А что если на этот раз он действительно изменился? Что если ты упустил последний шанс? Сяо Чжань поднялся с дивана и добрался до кухни, налил воды, выпил несколько глотков. Вода показалась горьковатой, но он заставил себя допить стакан до конца. Телефон завибрировал на диване. Сяо Чжань медленно вернулся, взял его в руки. Сообщение от сестры: «Как дела? Давно не звонил». Он долго смотрел на экран. Потом напечатал: "Всё хорошо. Просто завал на работе." Отправил, тут же пожалев. Ложь давалась легко, когда правда была слишком страшной. Добравшись до спальни, Сяо Чжань упал на кровать не раздеваясь. Простыни показались ледяными. Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Завтра будет лучше, — повторял он про себя, как мантру. Завтра все будет по-другому. Что боль пройдет, что он найдет в себе силы забыть сегодняшний разговор, что жизнь вернется в привычное русло. Но слова звучали фальшиво даже в его собственной голове. Он ворочался в постели, пытаясь найти удобное положение для сна. Сон приходил урывками, между приступами головной боли и мыслями о том, что могло бы быть, если бы он сказал что-то другое.