Ты мне не нужен

Тени от дрожащего пламени свечи плясали на влажных стенах пещеры, рисуя причудливые, зыбкие узоры. Ши Цинсюань сидел, скрестив ноги, и смотрел на Му Цин, его взгляд был необычно серьёзным, почти требовательным. В нём не было привычной игривости, только настойчивость, граничащая с упрямством. — Скажи, что я тебе нужен, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто большее, чем просто желание услышать приятные слова. Это было что-то глубинное, что-то важное, что-то, что касалось самой сути их отношений. Му Цин, не отрываясь от кропотливой работы над заточкой меча, ответил спокойно, размеренно, его голос был ровным и бесстрастным: — Ты мне не нужен. Тишина повисла между ними, густая и тяжелая, как утренний туман в горных долинах. Ши Цинсюань замер, его пальцы слегка дрогнули, сжимая тонкий, изящный веер. Он ждал, напряжение витало в воздухе, ощутимое и давящее. — … Тогда Му Цин наконец поднял глаза. В них не было привычной холодности, той отстранённости, которая обычно окружала его, как броня. В его взгляде читалось тихое, почти священное признание. Признание, которое не требовало слов. — Ты — не нужда. Ты — дар, — произнёс Му Цин, его голос был тих, но полон силы, глубокого уважения. Он отложил клинок в сторону, его движения были плавными, спокойными, и медленно приблизился к Ши Цинсюаню, опускаясь на одно колено. Жест был прост, но значим. — Я не держусь за тебя, — его слова были как обет, как обещание. Это не владение, это преклонение. Его пальцы едва коснулись белоснежного алого рукава ханьфу Ши Цинсюаня, лёгкое прикосновение, не хватая, не цепляя, лишь благоговейно касаясь. — Я преклоняюсь перед тобой, — шепнул Му Цин, и в этих словах звучало нечто большее, чем просто восхищение. Это было почтение, почти религиозное чувство. Ши Цинсюань задышал чаще, его грудь вздымалась под тонким шёлком бирюзовых одеяний.. Он хотел рассмеяться, отшутиться, отмахнуться от этой внезапной, неожиданной волны чувств. Но вместо этого его рука сама потянулась к челу Му Цина, касаясь тёплых, тёмных прядей волос. — Дурак… — прошептал Ши Цинсюань, его голос был тихим, едва слышным, и в нем не было ни капли насмешки. Только нежность, удивление, и глубокое понимание. А свеча продолжала гореть, и тени танцевали на стенах, сливая их силуэты в единое целое – два небожителя, соединённые не нуждой, а даром, даром быть вместе.

***

Ши Цинсюань не отводил руки от волос Му Цина. Его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, теперь дрожали, будто боялись поверить в то, что услышали. — Ты... никогда не говорил таких вещей, — прошептал он, и голос его звучал чуть хрипло. Му Цин не ответил сразу. Он лишь слегка наклонил голову, прижимаясь к ладони Ши Цинсюаня, как бы давая тому понять — это не сон, это правда. — Потому что раньше я сам не понимал, — наконец сказал он. — Я думал, что если не буду держаться, то не потеряю. Но ты... Он поднял глаза, и в них горел тот самый редкий огонь, который Ши Цинсюань видел лишь в бою — яростный, безудержный, живой. — Ты не то, что можно потерять. Ты — то, ради чего стоит жить. Ши Цинсюань резко вдохнул. Его веер со звоном упал на каменный пол, но ни один из них даже не взглянул в ту сторону. Всё его естество кричало — насмешничай, отшутись, убеги, но сердце... сердце билось так, будто рвалось наружу. — Му Цин... Он наклонился вперёд, лоб почти касаясь лба другого, и закрыл глаза. — Ты же знаешь, я не умею быть серьёзным. Если ты сейчас поцелуешь меня, я, наверное, расплачусь. Му Цин рассмеялся — тихо, по-своему, почти неслышно. — Тогда плачь, — прошептал он. — Я всё равно не отпущу. И когда их губы наконец встретились, Ши Цинсюань действительно заплакал. Но Му Цин не отстранился — он лишь притянул его ближе, стирая слёзы своими поцелуями, как будто хотел сказать: Ты — не слабость. Ты — моя сила. А свеча догорала, но свет её, казалось, только ярчал, озаряя двух людей, которые наконец-то перестали бояться собственного счастья.