Принципы и чувства

Тени вытягиваются длинными, призрачными шлейфами, а солнце неумолимо клонится к закату, окрашивая поверхность озера в глубокие, ржавые, почти кровавые оттенки. Вода здесь всегда казалась Му Цину слишком тёмной, слишком неспокойной — словно в глубине её бездны шевелится что-то древнее, холодное и недоброе. Он стоит на самом берегу, неподвижный, словно высеченная из камня стела, руки скрещены на груди в привычной позе. Ветер треплет его рукава, гоняя полы одежд, но он не обращает на это ни малейшего внимания. Рядом, конечно же, Ши Цинсюань. Он никогда не стоит спокойно — его пальцы постоянно вертят в руках сорванный стебель тростника. То подбрасывает его в воздух, то ловко ловит, то прикладывает к губам, словно собирается извлечь из него невидимую, но прекрасную мелодию. Его тень прыгает по влажному песку, живая, беспокойная, словно отделившаяся сущность, в отличие от мрачного, недвижного силуэта Му Цина. — Представь, — вдруг говорит Ши Цинсюань, и голос его звучит слишком невинно, слишком легкомысленно, чтобы не вызвать у Му Цина лёгкого внутреннего напряжения, — увидев тонущего человека, ты бы так и остался стоять на берегу со словами: «Ты сам туда полез, вот и выгребай». Му Цин даже не поворачивает головы. Его взгляд по-прежнему устремлён на темнеющую воду. Он уже давно, слишком давно, научился мастерски игнорировать большинство провокаций Ши Цинсюаня, позволять им проходить сквозь себя, не задевая. Молчание. Ветер, напевающий старинные песни. Шелест сухих камышей, похожий на шёпот. Но Ши Цинсюань не сдаётся, его упорство порой кажется безграничным. — Скажи, — продолжает он, и теперь в его голосе проскальзывает что-то серьёзное, нечто, заставляющее Му Цина обратить внимание, — есть кто-то, ради кого бы ты когда-нибудь смог нарушить свои принципы? Хотя бы один. Му Цин медленно, почти грациозно поворачивается. Его глаза — холодные, как заточенное лезвие клинка, — медленно, но цепко останавливаются на Ши Цинсюане, изучая его. — Ты тонешь? — спрашивает он ровным, лишённым всяких эмоций тоном, который, однако, несёт в себе странную глубину. Ши Цинсюань заливается звонким, искрящимся смехом, будто это самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал. Но смех резко обрывается, когда он замечает, что Му Цин не шутит. Ни тени юмора, ни намёка на иронию. Тишина снова натягивается между ними, тугая, как тетива натянутого лука, готовая лопнуть в любой момент. Ши Цинсюань смотрит на тёмную воду озера, потом обратно на Му Цина, в его нечитаемое лицо. И вдруг, в этот момент, в его голове вспыхивает яркая, ошеломляющая мысль, приносящая неожиданное понимание: если бы он и правда начал тонуть, если бы его лёгкие наполнились этой чёрной водой — Му Цин уже был бы в воде, не раздумывая ни секунды. Даже если потом пришлось бы сухо, с неизменной каменной невозмутимостью заявить: «Сам виноват». Уголки его губ дрогнули, но на этот раз не от юмора, а от чего-то более глубокого, нежного. — Ладно, ладно, не отвечай, — говорит он, отворачиваясь и беззаботно размахивая тростником, будто отмахиваясь от чего-то важного, но уже понятного без слов. — Я и так знаю. Му Цин фыркает, этот звук похож на тихий выдох, и снова смотрит на озеро. Но берег, кажется, уже не такой холодный, как минуту назад. А Ши Цинсюань улыбается про себя — тихо, тепло, почти неслышно, будто поймал на чём-то самом сокровенном, что навсегда останется только между ними.