Оставь меня под дождем.

Дождь застал их врасплох, но ни один не предложил укрыться, словно оба искали в этой водной стихии нечто большее, чем просто защиту. Они просто стояли посреди пустынной площадки, под тяжелым свинцовым небом, и вода ручьями стекала с их волос, подбородков, пальцев, превращая их в два мокрых, потерянных силуэта. Одежда Му Цина, темная и простая, моментально почернела, прилипла к телу, вырисовывая каждый напряженный мускул, каждую линию — острые лопатки, тонкую талию, строгие, словно высеченные из камня, плечи. Он не двигался, смотря куда-то сквозь стену дождя, и его лицо было привычной каменной маской, которую он носил как броню. Таким его все знали — неприступным, холодным, тем, кто «всех убеждал, что не чувствует боли», тем, кто был сильнее всех. Ши Цинсюань стоял напротив. Его яркие, обычно небрежно развевающиеся одежды обмякли, стали тяжелыми и безжизненными, словно окрашенные горечью. Вода заливала глаза, смешивалась с чем-то горьким и соленым на губах, размывая границу между дождем и слезами. Он провел рукой по лицу, смазывая капли дождя и собственные слезы в одно сплошное, неузнаваемое пятно, словно пытаясь стереть свою слабость. — Прекрати, — голос Му Цина прозвучал глухо, почти утонув в шуме ливня, словно он боролся с собственными эмоциями. Но Ши Цинсюань услышал. Это был не приказ. Это было... что-то другое. Просьба, подавленная усилием воли. — Прекрати что? — голос Ши Цинсюана дрогнул, словно хрупкое стекло. — Я ничего не делаю. Просто стою под дождем. Разве я делаю что-то? Он знал, что делает. Он выставлял свою боль напоказ, потому что у него это всегда получалось лучше всего — открыто, надрывно. А Му Цин — наоборот. Его боль была тихой, внутренней, невидимой для посторонних глаз. Му Цин сделал шаг. Вода хлюпнула под его сапог, нарушая звенящую тишину. Еще один. Он подошел вплотную, его мокрые одежды почти коснулись мокрых одежд Ши Цинсюаня, словно два одиноких корабля, наконец нашедшие друг друга в бушующем море. Он медленно, почти нерешительно поднял руку. Холодные от дождя пальцы коснулись мокрой щеки Ши Цинсюаня, и в этом прикосновении было больше нежности, чем в самых ласковых словах. — Не плачь, — сказал он, и его голос внезапно сорвался, потеряв всю твердость, всю ту броню, что он носил годами. В его глазах, обычно таких суровых, была такая бездонная, неприкрытая боль, что Ши Цинсюань перехватило дыхание. Это была боль, которую Му Цин отрицал перед всеми, боль, которую он прятал глубоко внутри. Но только не здесь. Не сейчас. Не с ним. Ши Цинсюань прижался лбом к его плечу, к мокрой ткани, чувствуя под ней напряженные мышцы, как якорь, удерживающий его от полного распада. —Я же знаю, — прошептал он, касаясь губами его кожи. — Я же знаю, что тебе тоже больно. Му Цин не ответил. Он просто обнял его, крепко, почти до боли, схватив за промокшую спину, словно боялся, что его унесет потоком, словно этот объятие было единственным, что удерживало его от падения. Они стояли так, два промокших до нитки силуэта, слившиеся воедино под безучастным дождем, которые наконец-то позволили друг другу не убеждать никого в обратном, позволили себе быть уязвимыми.