Атлантида

Они стояли на огромной площади из белого мрамора, у подножия главного дворца Атлантиды. Воздух, еще недавно наполненный музыкой и смехом, теперь гудел низко и зловеще, словно сам океан, измученный и разгневанный, готовился изрыгнуть свою ярость. Небо — вернее, то, что было видно сквозь гигантский купол, защищавший город, — потемнело, окрасившись в свинцово-зеленые тона, как предвестие вечной ночи. Первые трещины, подобно молниям, поползли по внутренней поверхности купола, с них сыпалась алмазная пыль, мерцая в густом, тяжелом воздухе, как последние звезды перед рассветом, которого никогда не будет. Ши Цинсюань смотрел на Му Цина, который, запрокинув голову, следил за тем, как сходятся края самой большой трещины. В его глазах, обычно таких ясных и беззаботных, плескалась тихая, детская надежда, словно мольба, обращенная к равнодушному небу. — Мы не спасёмся, да? — прошептал он, почти умоляя услышать опровержение, отчаянно цепляясь за последнюю ниточку иллюзии. Му Цин медленно опустил голову и посмотрел на него. Его лицо, высеченное из камня и тени, было непроницаемо, но в уголках губ таилась горькая складка, словно высеченная болью. Он медленно покачал головой и, поджав губы, на мгновение отвернулся, будто не в силах выдержать этого взгляда, взгляда, в котором отражалась вся тщетность их борьбы. — Нет. Времени больше нет, — его слова прозвучали ровно и спокойно, но Ши Цинсюань, знавший каждую нотку его голоса, услышал в нем сокрушительную, немую боль, боль, которая обрушилась на него вместе с этим тихим признанием. Му Цин сделал шаг и прижался ближе к Цинсюаню, их плечи соприкоснулись, передавая друг другу последнее тепло. Он взял его лицо в свои ладони, шероховатые от старых шрамов, осязаемых, как свидетельства их общей истории, и заставил смотреть прямо на себя. — Цинсюань... я хочу, чтобы ты знал... Время с тобой было лучшим в моей жизни. — Голос его был ровным, но полным такой глубокой нежности, что сердце Ши Цинсюаня сжалось, словно готовясь разбиться от переполнявших его чувств. — И я любил... так сильно, что иногда было больно. Больно от счастья. И тогда они услышали Это. Глухой, всесокрушающий грохот где-то на окраине города. Земля под ногами содрогнулась, и мраморные плиты на площади пошли трещинами, словно треснул сам мир. Они обернулись на звук и застыли в ужасе. Через пролом в куполе в город врывалась стена воды. Она была выше самых высоких башен, черная, увенчанная пенящимся гребнем, словно сама бездна разверзлась, несущая смерть всему живому. — Невероятно... — Му Цин смотрел на приближающийся конец света с каким-то странным, почти отрешенным спокойствием, словно видел сон, из которого невозможно проснуться. — Она огромная. Как она может быть такой огромной... — прошептал Цинсюань, его голос дрогнул, словно в нем смешались восхищение чудовищным и неподдельный страх. Волна поглощала здания, дворцы и мосты, круша их в щепки. Звук нарастал до оглушительного, разрывающего барабанные перепонки рева, рев, который был предвестием забвения. — Не смотри на неё, — тихо, но властно сказал Му Цин. — Смотри на меня, А-Сюань. Смотри только на меня. Он снова повернул его лицо к себе. В его темных, глубоких глазах, как в двух крошечных зеркалах, отражался свет гибнущего города и тень надвигающейся бездны, но сквозь них пробивался и другой свет — свет их любви. — Мне страшно... — признался Цинсюань, и его тело задрожало, сжимаясь в попытке удержать остатки самообладания. — И мне. Но мы вместе, — Му Цин обнял его, прижал к своей груди, где бешено стучало сердце, отдавая ему последние удары. Волна нависала над ними, заслонив собой остатки мира. Влажный, соленый ветер, летящий перед ее фронтом, уже хлестал им в лица, заставляя зажмуриваться, словно последние слезы стихии. До нее оставалось меньше сотни шагов. — Если есть что-то после смерти... — начал Цинсюань, едва слышно, словно пробуя на вкус роковую мысль. — Мы найдем друг друга. Обещаю, — перебил его Му Цин, и его голос не дрогнул, твердый, как клятва, брошенная вызову вечности. — Обещаешь? В ответ Му Цин наклонился и поцеловал его. Нежно, спокойно, без суеты, как прощание и как обещание. А Цинсюань обвил его шею руками и прижался к его плечу, ища защиты в последние секунды, вверяя себя без остатка. — Я люблю тебя, — четко произнес Му Цин, отрываясь от его губ, словно высекая эти слова в памяти мира. — И я... больше жизни, — выдохнул Цинсюань, вкладывая в эти слова всю свою душу. Волна нависла над ними, заслонив собой остатки мира, словно гигантская черная рука, призванная стереть все сущее. Они были двумя крошечными фигурками перед лицом вселенской стихии, но в их объятии была вся сила их любви. — До встречи в другой жизни, — прошептал Ши Цинсюань, произнося слова, которые были одновременно надеждой и смирением. И мир исчез. Холодная, давящая тьма, рев, заглушающий все, невыносимый удар. Последнее, что почувствовал Цинсюань — руки Му Цина, державшие его с силой, которую не могла сломить даже смерть, силой, рожденной из безграничной любви. Последнее, что услышал Му Цин — его имя, едва различимый шепоток у самого уха, забываемый, но вечный. Последнее, что увидел Му Цин — спокойные, полные любви и доверия глаза Цинсюаня, отражающие свет их прощания. Потом наступила тишина глубин, тишина, в которой, возможно, их души все еще искали друг друга.