Диалог

Дождь стучал по пластиковому козырьку балкона монотонным, навязчивым ритмом, словно отбивая счет потерянным секундам. В квартире царил полумрак, густой и проникающий, спасающий от яркости мира за окном, который сегодня был исключительно в оттенках серого, мертвенно-серый, как кожа уставшего больного. Му Цин стоял у стеклянной двери, спиной к комнате, наблюдая, как капли растекаются по поверхности, сливаются в ручьи и исчезают в никуда, словно его собственные желания. Сигаретный дым медленно вился от его пальцев, затухающей цигарки, которую он, кажется, забыл, словно забыл о себе самом. Ши Цинсюань сидел на широком подоконнике, прислонившись лбом к холодному стеклу. В отражении он видел и размытые контуры высоток, и четкий, неподвижный силуэт Му Цина, как будто два мира, разделенные стеклом, но сплетенные в общей меланхолии. Их молчание было густым, тягучим, как смола, липкое, обволакивающее, высасывающее краски из мира. Оно заполнило собой всё пространство просторной гостиной, вытеснив даже воздух. Это был их черно-белый диалог. Без красок, без полутонов, лишённый жизни, как старая фотография. — Кончится ли это когда-нибудь? — тихо, почти беззвучно, спросил Ши Цинсюань. Его голос был хриплым от долгого молчания, словно раненый зверь, который больше не может кричать. Му Цин не обернулся. Только пепел с его сигареты наконец упал на пол, белым крестом на черном фоне. — Что именно? Дождь? Или это? — Его слова прозвучали обрывисто, устало. Они были такими же острыми и колючими, как и всегда, но сейчас за этой шипящей оболочкой сквозила лишь пустота, бездна, затягивающая в себя всё. «Болью запоют твои слова», — промелькнуло в голове у Ши Цинсюаня. Он закрыл глаза. Перед веками поплыли картинки другого времени: безудержный смех, дурацкие шутки, яркие краски его собственной одежды, которые, казалось, могли осветить даже самую хмурую погоду. Теперь краски потускнели, выцвели, превратились в тот самый монохромный пейзаж за окном, что сменялся день за днем без всяких изменений, как выцветшая пленка, повторяющая одну и ту же безрадостную сцену. Он поймал себя на мысли, что ждет, когда же часы покажут нули. Полночь. Может быть, в полночь что-то изменится? Сбросится, как на табло счётчика. Но он знал — нет. Капли дождя уже принесли одиночество, и оно поселилось здесь, между ними, разъедая всё на своем пути, словно кислота, разъедающая металл. — Мы как будто обесточены, — прошептал Цинсюань, уже не ожидая ответа, словно говоря в пустоту. Му Цин наконец пошевелился. Развернулся, затушил о поднос окурок и медленно прошел через всю комнату. Он не смотрел на Цинсюаня. Его взгляд скользил по стенам, по книгам, по всему этому общему пространству, которое вдруг стало чужим, словно они оказались в музее собственной жизни, где экспонаты давно потеряли свою ценность. Проходя мимо, он на секунду остановился. Его тень накрыла Цинсюаня, словно последнее, что он мог дать — свою тень, свое отсутствие. — Разбужу, когда закончится, — хрипло бросил он и ушел в спальню, оставив дверь открытой, символ разлома, который невозможно закрыть. Цинсюань остался сидеть у окна, слушая, как стихает за стеной дождь и как тикают часы в тишине опустевшей комнаты, отсчитывая минуты до конца их истории. Их голоса, когда-то звучавшие в унисон, теперь расползлись на диссонанс, на болезненный, нестройный аккорд, как старая пластинка, заедающая на самой печальной мелодии. Их последний шанс, алая нить когда-то страстной связи, улетал в ночь, уносимый потоками воды. А они так и оставались каждый в своем молчании, в своем монохромном кадре, застывшие персонажи чьей-то давней и такой короткой истории, безмолвные свидетели собственного заката.