Норм или стрём?

Дождь за окном барабанил по подоконнику их кухни, выстукивая унылый, монотонный ритм, словно отбивая такт уходящего времени или предвещая что-то неизбежное. Ши Цинсюань, уютно закутанный в огромный, мягкий кардиган, который, казалось, хранил тепло всех их совместных вечеров, лениво водил ложкой по тарелке с овсянкой, словно пытаясь найти в этой простой, безвкусной массе хоть какой-то смысл или вкус. Му Цин, сидя напротив, пил кофе, его взгляд был устремлен в телефон, словно там были ответы на все вопросы мира, кроме тех, что касались их самих, но на лице играла едва уловимая насмешливая улыбка, тонкая, как трещина на гладком стекле, предвещающая что-то интересное. — Сделать предложение парню и потом нажраться в стельку. Норм или стрём? — вдруг спросил Му Цин, не отрываясь от экрана, словно читая очередной пост из жизни чужих людей, а потом проецируя его на их собственную реальность. Цинсюань поморщился, словно от внезапной головной боли, словно слова Му Цина, как и всегда, были острым, но точным попаданием в цель. —Стрём, — выдохнул он, с тоской глядя на свою пресную овсянку, словно даже завтрак казался ему сейчас лишенным вкуса и радости. — Однозначно стрём. Му Цин наконец поднял на него взгляд, ироничный и яркий, словно два огонька, зажегшиеся в полумраке их кухни. —Ага. Человек, значит, готов к семейной жизни. — Он сделал глоток кофе, словно смакуя не только напиток, но и слова, которые говорил. — Ясно. Цинсюань покраснел, вспомнив тот вечер, словно жар от воспоминаний мгновенно разлился по его щекам. Свою истеричную, пьяную речь, слова, сказанные под воздействием алкоголя, но наполненные искренним, глубоким чувством, слезы умиления и то, как его потом, абсолютно «в зюзю», словно пьяную куклу, не держащуюся на ногах, выводил из ресторана бледный от смеси ужаса и стыда Му Цин, его лицо было маской, скрывающей волнение и заботу. Помолчали. В тишине, нарушаемой лишь стуком дождя и мерным дыханием друг друга, накопилось больше слов, чем в их предыдущем диалоге. Му Цин доел свой тост и перевел взгляд на Цинсюаня, который как раз поднес ко рту ложку, словно в замедленной съемке, где каждый жест был полон смысла. —Сморкаться, пока твой супруг кушает? Норм или стрём? Цинсюань задумался на секунду, ложка замерла в воздухе, словно вес этого вопроса был ощутим, требовал взвешенного ответа. —Можно, — пожал он плечами, пытаясь найти в себе капельку понимания и снисходительности, которой так часто не хватало ему самому. — Если очень надо. — Ага. Можно, — парировал Му Цин без тени улыбки, его взгляд стал чуть серьезнее, но не менее проницательным. — Мне прям приятно, пиздец. Цинсюань фыркнул, зная, что это чистая правда. Так обычно и происходило. Их "приемлемо" часто означало "терплю, потому что люблю", а "не приемлемо" означало "терплю, но с трудом". Му Цин отодвинул пустую чашку, словно завершая предыдущую главу их беседы, и сложил руки на столе, приняв вид строгого ревизора, словно собираясь приступить к самому главному, к сути их взаимоотношений. —Напоить парня на первом свидании. Норм или стрём? — Смотря какой парень, — осторожно ответил Цинсюань, чувствуя подвох, словно знал, что любая его фраза будет использована против него, но все же попытался найти лазейку. — Я, — отрезал Му Цин, глядя на него в упор. Строго. Его взгляд не оставлял сомнений, он требовал прямого ответа, без уловок и полумер. Цинсюань потер переносицу, пытаясь найти правильный, дипломатичный ответ, который не вызовет новых колкостей, словно искал выход из лабиринта, построенного Му Цином. —Ааа... Тогда не хорошо. На их первом свидании так и произошло. Цинсюань, нервничая, перебрал с коньяком и всю дорогу до дома рассказывал Му Цину о прелестях классической живописи, словно пытаясь произвести впечатление, показать себя с лучшей стороны, забывая о том, что истинная ценность не в знаниях, а в искренности. — Каждый раз, будучи пьяным, допрашивать «любишь ли ты меня». Норм или стрем? — не унимался Му Цин, словно продолжая методично разбирать их отношения на составляющие, ища слабые места. Цинсюань улыбнулся в тарелку, его улыбка была искренней, немного смущенной, но полной тепла. Это был его конек. —Пойдет. — Ты любишь меня или нет? — тут же, тоненьким голосом пьяного подростка, проскандировал он, пародируя супруга, его голос был смешным, но в нем была скрытая нежность и тоска по тому, чтобы услышать заветные слова. — Да люблю я тебя, люблю, задолбал уже, — почти машинально, но беззлобно буркнул Му Цин, доливая себе кофе, его слова были обыденными, но в них звучала глубокая, устоявшаяся любовь, которая приняла все их странности. Это происходило регулярно. И это было для них нормой. Он вздохнул и посмотрел на Цинсюаня уже без тени иронии, с каким-то глубоким, выстраданным пониманием, словно за всеми его колкостями скрывалась настоящая, искренняя любовь, которая была готова терпеть многое. —Ну и последнее. Позвать мужа из другого города под предлогом развестись, а потом спрятать свидетельство о браке. Норм или стрем? Цинсюань замер. Ложка с овсянкой так и осталась у него во рту, словно он застыл во времени, столкнувшись с чем-то совершенно неожиданным. Он медленно ее вынул. —Ты... меня имеешь в виду? — спросил он тихо, в его голосе звучало недоумение, смешанное с тревогой. — А ты как думаешь? — Му Цин поднял бровь, в его глазах читалось спокойное, но твердое знание. Цинсюань потупился. Та история была не из приятных. Воспоминание о том вечере было ярким, но болезненным. Его панический звонок, слезы, требование срочно приехать и «разрулить этот кошмар», а потом, когда испуганный Му Цин мчался на поезде шесть часов, — внезапное «ой, а свидетельство куда-то делось, давай потом». Момент, когда он понял, что его страх быть настоящим, быть искренним, был сильнее любви. —Это реально не хорошо, — честно признал он, его голос был полон искреннего сожаления. Му Цин кивнул, и в его взгляде вдруг промелькнула не ирония, а та самая, странная и огромная, любовь, которая терпит все их «норм» и «стрём». Любовь, которая видит сквозь недостатки, сквозь ошибки, сквозь все трудности, и все равно остается. —Зато вместе, — сказал он просто и встал убрать посуду, словно этим простым действием завершая этот непростой, но очень важный для них разговор. Цинсюань улыбнулся своему отражению в остывшей овсянке. Да. Зато вместе. Эта простая мысль, как солнечный луч, пробилась сквозь унылый дождь, осветив их кухню, их жизни, их будущее.