Тебе «невеста», а мне супруг

Атмосфера в кофейне была нарочито богемной, до тошноты спокойной. За столиком в углу Фэн Синь с маниакальной аккуратностью выравнивал салфетку рядом со своим капучино. Напротив него, сжавшись в комок, сидел Му Цин. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, а внутри все замирало от старой, как мир, мании: «Сейчас он заметит, что я дышу не так, и начнется». — Ты как всегда берешь американо без сахара, — заметил Фэн Синь тоном, не терпящим возражений. — Ты же не стал снова портить себе вкус этим сладким сиропом? Ты всегда такой непостоянный, сам не знаешь, чего хочешь. Я же лучше знаю. Му Цин молча кивнул. Газлайтинг — это как наркотик. Сначала ты злишься, потом споришь, а потом просто соглашаешься, чтобы прекратить эту изматывающую пытку. Их отношения с Фэн Синем были адским танго: Фэн Синь начинал с утонченного психологического насилия, а Му Цин, доведенный до точки, отвечал яростными, разрушительными скандалами. Они называли это «страстью», пока Ши Цинсюань не вломился в их жизнь с криком: «Это не страсть, ребята, это обоюдное сумасшествие!» Мысли Му Цина прервал звук, словно сносимой с петель двери. В проеме, как буря в дизайнерском плаще, стоял Ши Цинсюань. Его взгляд, метнувшись по залу, нашел свою цель и зажегся праведной яростью. Он стремительно прошел между столиками. — Один раз поругались, а ты уже к мужику переметнулся! — голос Цинсюаня звенел, заставляя Му Цина инстинктивно вжать голову в плечи. Старая, до боли знакомая реакция. — ВСТАЛ! И прежде чем Му Цин успел осознать, Цинсюань уже схватил его за руку — не грубо, а твердо — и поднял со стула. Стул с грохотом отъехал назад, оставляя Му Цина в новом, еще более уязвимом положении. Фэн Синь медленно поднялся, его лицо исказила маска холодной вежливости, за которой скрывалось глубокое раздражение. — Барышня, это невеста моя, — произнес он с ударением, будто читал старую, заезженную пластинку. В его словах звучал намек на то, что Му Цин — его собственность, которая ведет себя неподобающим образом. Цинсюань фыркнул так, что, казалось, в воздухе запахло дорогими духами и бенгальским огнем. Он одной рукой притянул ошеломленного Му Цина к себе, а другой ткнул пальцем в грудь Фэн Синю. — Тебе невеста, а мне супруг! — объявил он на всю кофейню, перекрывая все звуки. — Ты ему два года внушал, что он сумасшедший! А он тебе в ответ посуду бил! Вы оба идиоты, но он — МОЙ идиот! И я его от вашей токсичной карусели вытаскиваю! Ты ему салфетки ровняешь, а я ему нервы! Какие нахуй салфетки, когда у человека панические атаки?! Му Цин слушал этот поток сознания, и постепенно ледяной комок в его груди начинал таять. Цинсюань не боялся назвать вещи своими именами. Не боялся их уродства. В его мире не было места газлайтингу — только яркий, иногда нелепый, но шокирующе честный свет. Фэн Синь побледнел. Его идеальный контроль давал трещину. — Цинсюань, ты всё драматизируешь и приукрашиваешь, как всегда. У нас были сложные отношения, но... — ЗАТКНИСЬ! — взревел Цинсюань так, что Фэн Синь действительно на секунду заткнулся, ошеломленный. — Ты сейчас снова начнешь свою песню про «я же хотел как лучше» и «ты все неправильно понял»! Не надо! Пошла домой, шлюха! Последнее он сказал уже Му Цину, решительно закутывая его в свой плащ и разворачивая к выходу. На пороге Му Цин на секунду остановился и обернулся. Он посмотрел на Фэн Синя — на его побелевшее лицо, на его бессильный гнев — и впервые не почувствовал ни страха, ни желания ввязаться в драку. Только пустоту и легкую тошноту. — Знаешь, Фэн Синь, — сказал он тихо, его голос дрожал, но был тверд. — Он, конечно, дурак. Но он никогда не заставлял меня сомневаться в собственном здравом разуме. Дверь кофейни захлопнулась. А с улицы доносилось возмущенно-триумфальное цоканье каблуков Ши Цинсюаня и его голос, уже сменивший гнев на залихватскую нежность: «...все, купим тебе десять сладких сиропов! И пирожное! Назло этому энергетическому вампиру! Домой, я тебя в пледик заверну, мы с тобой смотреть будем...»