Глава 20. Душа, отданная Тьме

      Воздух у подножия Чёрного хребта впивался в кожу ледяными иглами. Он был густым и тяжёлым, оседал в горле, заставляя людей откашливаться. Воины Дар’Хаар двигались беззвучно. Их фигуры, закутанные в плащи из плотной, тёмной шерсти, сливались с окружающим мраком. Лица скрывали глубокие капюшоны, и лишь иногда мелькал бледный отсвет глаз.              Тело Изабеллы, всё ещё слабое от действия яда, было перекинуто через спину одного из Ург’вааров. Могучая тварь шла плавно, её движения были удивительно мягкими для столь массивного существа. Густая, матовая шерсть поглощала тепло, и холод от тела монстра проникал сквозь тонкую ткань платья, заставляя девушку непроизвольно содрогаться в полудреме. Её руки и ноги были стянуты жгутами из колючего корня, впивавшегося в кожу при малейшем движении. Пальцы затекли, потеряв чувствительность.              Путь лежал через горы, и воины без колебаний вступали в узкие разломы. В моменты редкого пробуждения Изабелла видела лишь то, что проплывало прямо под ней: призрачные в лунном свете узоры инея на валунах, внезапные вспышки кварцевых жил в граните, мелкий щебень, шевелящийся под лапами твари. Всё это сменялось гнетущей, абсолютной чернотой низких сводов, где слышалось лишь эхо человеческих шагов и тяжёлое дыхание существ. Иногда над головой расступались каменные тиски, и сквозь щель в куполе пещеры пробивался столб лунного света. Он на мгновение освещал мутные лужи и грязные ботинки воинов.              Гортанные, отрывистые слова на древнем наречии, которыми изредка обменивались мужчины, долетали до её сознания как обрывки тяжёлого сна.              Холод стал единственным постоянным ощущением. Он исходил от шерсти зверя, от рук похитителей, от камня вокруг и, казалось, из самой её ослабевшей плоти. С каждым новым шагом вглубь горы, поворотом в новую пещеру, родной дом оставался всё дальше позади. Звуки пира, отголоски музыки, тёплый свет окон — всё растворилось в каменной глотке безмолвия.              В авангарде маленького отряда, растворяясь в ещё более глубоких тенях скал, двигался Эйрик. Его Ург’ваар, Шар’хен, шёл рядом. Лапы с мягкими, упругими подушечками абсолютно бесшумно касались каменистой почвы. Жёлтые зрачки метались, сканируя каждый сантиметр мрака, а большие уши постоянно поворачивались, улавливая малейший звук.              Внезапно Ург’ваар замер, прижавшись брюхом к земле. Из глотки вырвалось приглушённое рычание, а шерсть на загривке ощетинилась. Эйрик взметнул сжатый кулак, и воины моментально отступили к скалам, затаив дыхание.              Один из них, не отрывая глаз от темноты, пробормотал почти беззвучно:              — Что там?              Эйрик проигнорировал вопрос. В то время как Шар’хен развернул голову к ноше на своей спине. Ноздри зверя дрогнули, улавливая изменение в дыхании девушки. Эйрик подошёл ближе и провёл ладонью по шее Шар’хена, унимая дрожь в мышцах зверя.              Сзади раздался шорох, и Бьярн, оттолкнув плечом одного из воинов, шагнул вперёд.              — Опять твоя тварь чует призраков, Эйрик? — он подошёл вплотную к Шар’хену, не скрывая насмешки. — Или ему надоело таскать эту тварь?              Не дожидаясь ответа, Бьярн рванул Изабеллу вверх, ухватившись за плечо, и её тело неестественно выгнулось. Мужчина присел на корточки рядом, вглядываясь в неподвижные черты. Грубые пальцы поползли с руки на хрупкую шею.              — Проснись, королева, — он выплюнул последнее слово, с отвращением наматывая на кулак спутанные волосы и заставляя голову приподняться. — Покажи нам, как ты умеешь бояться.              Изабелла не дрогнула и лишь тихий, прерывистый выдох вырвался из её сомкнутых губ. Бьярн усмехнулся.              — Ничего. Скоро ты запоёшь совсем по-другому, — правая рука скрылась за спиной, и уже через секунду оттуда появился небольшой нож.              — А что, если все эти сказки про «солнечных» тварей — не просто бред? — проворковал Бьярн, приближая лезвие к виску пленницы. — Прядь на удачу. Мать вплетёт в мой амулет… Может, твоя благословенная кровь и впрямь сделает меня неуязвимым.              Он уже собрался сделать рывок, чтобы срезать локон, но движение так и не завершилось. Эйрик подлетел к нему и оттолкнул, перекрывая пространство между Бьярном и девушкой.              Тело Изабеллы, потеряв точку опоры, тяжело упало на Ург’ваара. Зверь в ответ шумно выдохнул, переводя недовольный взгляд на мужчин.              — Отстань от девки, наиграешься на алтаре, — Эйрик толкнул брата в грудь, заставляя подняться и отодвинуться дальше.              Пререкания мужчин прервал едва уловимый звук, донесшийся из глубины туннеля, по которому они совсем недавно прошли. Он был похож на высокий, чистый свист, длящийся всего секунду, и от этого казался ещё более чужеродным в гнетущей тишине пещер.              — Слышишь? — сказал Эйрик, поднимая ладонь в воздух и останавливая поток ругательств от брата. Его взгляд зацепился за расщелину, уходящую к подножию хребта.              Бьярн замолчал на полуслове, прислушался. На его лице застыла гримаса раздражения.              — Я слышу ветер или крик какой-нибудь летучей твари. Ты из-за этого устраиваешь представление?              — Это не ветер, — сквозь зубы процедил Эйрик, не отводя глаз от темноты. — И не летучая тварь. Это сигнал разведчиков. Они идут по нашему следу и судя по эху, уже в лабиринте пещер.              — Пусть идут! — Бьярн хмыкнул, но его рука уже сама собой легла на рукоять меча. — Мы устроим им тёплую встречу в этих узких проходах. Перережем, как овец.              — И потеряем время, силы, а может, и жизни, — холодно парировал Эйрик. — Их разведка не пойдёт в лобовую атаку. Они будут заманивать, устраивать засады, отрезать пути к отступлению. Каждая минута задержки — это риск сорвать ритуал. Ты хочешь объясняться с отцом, почему мы опоздали?              — А что ты предлагаешь? Бежать, поджав хвост? — Бьярн язвительно оскалился. — Я не знал, что у тебя кроме дрожащего зверя ещё и куриное сердце.              Эйрик сделал шаг вперёд, его лицо, скрытое в тени капюшона, исказила ярость.              — Я предлагаю думать головой, а не тем местом, которым ты обычно принимаешь решения! — он резко указал рукой в сторону узкого, почти незаметного бокового ответвления, заваленного камнями. — Мы сворачиваем здесь. Через рассечённый путь.              — Этот лаз? Он же не проходим, там обвал, — Бьярн скептически нахмурился.              — Проходим, — твёрдо заявил Эйрик. — Шар’хен пролезет, а за ним и весь отряд. Это прямой путь к Кровавому Алтарю, так мы срежем больше часа пути. Но более того доставим Сердце Ритуала вовремя и без ненужных стычек. Это не бегство, братец, это тактика. Или ты забыл, что наша задача — донести добычу, а не устраивать бойню с каждым встречным?              Бьярн на секунду задумался, его взгляд скользнул по неподвижной Изабелле, затем в сторону туннеля, откуда могла исходить угроза. Гордость боролась в нём с логикой. В конце концов, мужчина сплюнул на камень и проворчал:              — Да чтоб тебя породили Слепые Черви! Веди своего вонючего зверя по своему кроличьему пути. Но если мы застрянем там, я лично сдеру с тебя шкуру для нового плаща. Понятно?              — Как никогда, — бросил Эйрик и, развернувшись, отдал тихую команду Шар’хену. Тварь поднялась и плавно двинула к узкой расщелине, увлекая за собой отряд.              В наступившей тишине стало отчётливее слышно тяжёлое, хриплое дыхание другого Ург’ваара — массивного зверя Бьярна. Кхардхун снова задержался на шаг и резко, с раздражением, встряхнул огромной головой, пытаясь избавиться от назойливой боли. Из-под полуприкрытого века, где совсем недавно был выклеван глаз, сочилась и медленно стекала по морде густая, маслянистая жидкость. Раненая плоть пульсировала и дымилась на холодном воздухе.              Бьярн грубо похлопал Кхардхуна по неповреждённой стороне шеи. Тварь в ответ глухо заурчала, больше от боли, чем от удовольствия.              — Мы отомстим за твой глаз, старик, — прошипел мужчина, обращаясь к зверю. — Обещаю тебе. Мы найдём то белое отродье и сделаем из него жаркое.              Воины шли вперёд, один за другим растворяясь в узком, тёмном зеве скалы. Давление сжало виски Изабеллы, холод влажного гранита коснулся её щеки, и прежде чем девушку затащили внутрь, она успела мельком увидеть, как Бьярн с последней угрюмой гримасой бросает взгляд в сторону подозрительных звуков. Тьма снова поглотила сознание королевы.              Кристаллический склеп мира дышал тишиной. Своды пещеры терялись в непроглядной вышине из ослепительного сияния. Гигантские, сросшиеся кристаллы пронзали пространство, свисая с потолка и вздымаясь с пола. Блики скользили по стенам, выхватывая из мрака детали: спирали разломов, пугающие знаки.              На краю платформы, у самого обрыва, в бездну которого уходили сияющие шпили, неподвижно восседал Торгрим. Его ноги, облачённые в тяжёлые сапоги, свисали над пустотой, и ледяной ветер, рождённый в кристаллических глубинах, шевелил пряди волос, не тронутые плетением. Спина мужчины была прямой, взгляд, лишённый привычной суровости, устремлён в мерцающую высь, будто он вчитывался в звёздную карту, недоступную простым смертным.              Где-то на самой грани восприятия, за тихим гулом кристаллов и биением собственного сердца, Торгриму чудился иной ритм — медленный, тяжкий, словно дыхание спящего гиганта, отзывавшееся смутным эхом в глубинах его души.              Неподалёку, слившись в единый тёмный комок, лежали два Ург’ваара — его и Аниры. Больший зверь прижимался мощным боком к более стройной твари. Его тяжёлая голова покоилась на её шее и плече в немом, первобытном жесте обладания и защиты. Их грубое дыхание было единственным звуком, нарушавшим безмолвие святилища.              В центре этого величественного, ледяного спокойствия возвышался алтарь. Огромная каменная глыба, выдавленная из недр в незапамятные времена. Её поверхность была испещрена высеченными рунами. Сейчас же, эти борозды заполнялись густой жидкостью.              Анира скользила вокруг глыбы, и каждое её движение было частью сложного, беззвучного танца. В руке красовался заостренный шип чёрной кости. Женщина обмакивала его в чашу и выводила на поверхности алтаря последний символ — неразрывный круг с крючком-языком. Линия дымилась, впитываясь в камень, и на миг казалось, что глыба под ним становилась прозрачной, открывая взгляду бурлящую бездну.              — Долгий путь позади, Кхар’Тен, — пророкотал Торгрим низко, не отрывая взгляда от небосклона. — Мы шли к этому через кровь и мрак. Через сомнения и боль. И вот он… наш час. Час, когда мир содрогнётся от деяния клана Дар’Хаар.              Анира закончила выводить символ и замерла, её бледные глаза начали увлечённо изучать профиль мужчины. Она медленно поднялась и приблизилась к Торгриму. Рука легла на его мощную грудь, поверх кожи и кованых пластин доспеха, ощущая глухой, неумолимый ритм сердца.              — Кхар’дор’роннок аш, мор’ис ашт’вал — кхур, — её пальцы нежно перекинули прядь волос, упавшую на его плечо.              Торгрим повернул голову и их взгляды встретились. Грубая и шершавая ладонь накрыла женскую руку на своей груди, прижимая сильнее, в немом ответе на клятву. Затем пальцы переплелись с её, и мужчина поднёс их к своим губам, не отрывая от жены пронзительного взгляда.               Бледная кожа Торгрима в свете чаш с синим пламенем, казалась мертвенно-бледной, а прожилки на висках пульсировали в такт тихому, почти неслышному гулу, что исходил от самого алтаря.              Их идиллию прервали шаги. Из темноты туннеля вышли сыновья, а за ними, беззвучной тенью, следовали твари и отряд из шести человек. Шар’хен подошёл к алтарю и замер, подавшись корпусом вперёд, предлагая, наконец, освободить его от ноши.              — Отец, — Эйрик почтительно склонил голову. — Мы доставили Сердце Ритуала.              Торгрим медленно, с неохотой оторвал взгляд от Аниры. Его глаза вновь обрели привычную сталь. Мужчина кивнул, оценивающим взглядом окинув сыновей и бесчувственное тело Изабеллы.              — Время не ждёт, — пророкотал он. — Подготовьте её.              Бьярн тут же подошёл к Ург’ваару. Мужчина подхватил Изабеллу за руки и, с силой сбросив с могучей спины зверя, перекинул на холодную поверхность алтаря. Хрупкое тело девушки бессильно ударилось о камень, и слабый стон вырвался из её губ.              Глаза Аниры, до этого момента наблюдающие с холодным интересом, внезапно вспыхнули лихорадочным огнём. Она стремительно подошла к алтарю, её пальцы скользнули по вырезанным в глыбе углублениям. Она схватила руки Изабеллы и раскинула, прижав к камню. Из складок одежды, женщина достала жгуты из плотной кожи. Ловкими движениями она обвила ими хрупкие запястья, привязав их к небольшим, похожим на кольца, выступам по краям алтаря.              Эйрик отступил чуть вбок, слившись с тенями у стены. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, лишенных всякого сострадания, горел холодный интерес. Мысль о сопереживании к существу из мяса и костей показалась бы ему не просто глупой, а оскорбительной. Он припоминал каждый насмешливый взгляд, каждое высокомерное слово, брошенное ею и ей подобными в сторону таких, как он. Будь Эйрик сейчас на её месте, коронованные твари не проявили бы ни капли милосердия.              Да, её черты были утонченны, а бледная кожа, контрастирующая с тёмным камнем, могла бы показаться привлекательной по меркам его народа. Но это была не более чем эстетическая оценка, подобная оценке качества стали для клинка. Её красота была свойством объекта, его ценной характеристикой, но не более.              Эйрик же изучал Изабеллу не как девушку, а как уникальный инструмент. Как конечный компонент сложнейшего механизма, который они веками собирали. Его взгляд скользил по неподвижному телу, выискивая не признаки жизни, а подтверждение её предназначения. Изабелла была Сердцем Ритуала. Сосудом, ключом, живым артефактом, который должен был, наконец, открыть врата к их величайшей цели. И лишь в этом заключалась вся её ценность.              Внимание Эйрика перешло на сам алтарь. Поверхность глыбы была изрисована сложнейшей вязью рун — спирали, ломающиеся под неестественными углами, символы, напоминающие когти и клыки, и в центре — только что нанесённый Анирой неразрывный круг, который теперь пульсировал тусклым багровым светом.              Вокруг, расставленные в отдалении, пылали чаши с густой жидкостью. Из них вырывалось необычное сине-фиолетовое пламя — бездымное, холодное и неестественно тихое. Оно не согревало, а, казалось, вытягивало последнее тепло из воздуха, заставляя его вибрировать и замораживая каменный пол вокруг. От пламени тянулись тонкие, почти невидимые нити энергии к центральному символу, питая его.              Анира приблизилась с левой стороны, подхватывая с пола небольшую чашу. Внутри клубилась багровая жидкость, от которой исходил тошнотворный запах гнилых цветов и плесени.              — Проснись, Аш’Нор Веннар, твой великий момент настал. Сознание должно быть ясным, ты обязана ощутить всё.              Анира поднесла чашу к Изабелле и начала дуть, окутывая парами лицо девушки. Едкий запах заполнил легкие, вырывая из оцепенения. Изабелла зашевелилась, её тело содрогнулось в мучительном, хриплом кашле. Веки затрепетали, и сознание, тяжёлое и отравленное, вернулось, принося с собой всю горечь происходящего.              Первым делом Изабелла инстинктивно дёрнула руками, пытаясь оттолкнуть ненавистное лицо, но жгуты тут же впились в запястья, заставив вздрогнуть от острой, режущей боли. Только тогда взгляд девушки, несмотря на слабость, метнулся по сторонам, выхватывая из полумрака кристаллические своды, пылающие синим пламенем чаши и, наконец, фигуру Торгрима, расставляющего вокруг неё на алтаре толстые, смолистые свечи. Их удушающий аромат ударил в голову, но не смог заглушить ярости.              — Твоя кровь станет чернилами, которыми мы перепишем историю мира, — прошептала Анира, не обращая внимания на попытки Изабеллы выбраться и почти ласково проводя пальцем по щеке девушки. — Твоя смерть станет великим началом. Вечным затмением.              — Ваше затмение завершится, едва начавшись! — хрипло выкрикнула Изабелла. — Пусть ваши имена будут прокляты! Пусть камни этих пещер станут вашими гробами, а ваши души…              Она не успела договорить. Бьярн, стоявший чуть поодаль, с рычанием шагнул вперёд. Его рука грубо вцепилась в подбородок Изабеллы, заставляя ту замолкнуть.              — Заткнись, коронованная падаль, — проскрипел он. — Если не прекратишь болтать, я решу эту проблему. Твой язык нам для ритуала не нужен.              В его другой руке возник узкий, заострённый клинок. Холод стали обжег губы, а острый край впился в нежную кожу, готовый разрезать плоть. Но рука Аниры тут же легла на плечо сына.              — Отступи, Бьярн, — почти ласково сказала женщина. — Пусть говорит. Слова не спасут её и уж точно не заденут Кхар’Тен.              После всплеска ярости Бьярна Анира бросила беглый взгляд на пышное подвенечное платье пленницы.              — Лучше сорви с неё это тряпьё, — холодно заметила женщина. — Оно будет мешать.              — Не смейте! — вырвалось у Изабеллы, и она инстинктивно попыталась сжаться, отодвинуться, но веревки впились в тело, а сильная рука Бьярна снова грубо прижала её к алтарю.              Мужчина тут же обошёл с другой стороны, его взгляд был полон мрачного удовлетворения от нового приказа. Не говоря ни слова, он запустил клинок в плотную ткань юбки. Изабелла дернулась, пытаясь вырваться, её дыхание участилось от унижения и бессильного гнева.              — Руки прочь, варвар! — начала она, но слова застряли в горле, когда лезвие с лёгким шуршанием прошлось по кругу, срезая слои бархата. Через мгновение от пышности не осталось и следа — около камня лежала груда искромсанной ткани, а сами ноги были прикрыты лишь парой жалких лоскутов. Девушка замерла, дрожа от ярости и стыда, её плечи напряглись в тщетной попытке сохранить хоть каплю достоинства.              Анира отпрянула на три шага от каменного алтаря. Она воздела руки, и воздух затрепетал, когда её губы разомкнулись с вибрирующим звуком.              — Услышь! — голос низвергался в воображаемую бездну, которую она раскрывала здесь, в сердце горы. — Мы, дети Дар’Хаар, зовём тебя не мольбой, а требованием! По праву крови, что мы прольём! По праву воли, что мы сломаем об алтарь твоего небытия!              Она сделала резкий рубящий жест рукой. Руны, высечённые по кругу и заполненные священной смесью, вспыхнули. Сначала слабо, как тлеющие угли, но с каждым её словом они разгорались всё ярче, пока их кроваво-алый свет не стал выжигать узор на самой ткани воздуха.              — Смотри! — Анира простирала руки к Изабелле. — Вот врата! Плоть, что отрицала тебя, слепая и глухая! Кровь, что текла под светом солнца! Дух, закованный в цепи ложной надежды! Мы приносим её в дар, ключ к замку этого мира!              Тени у подножия стен зашевелились. Они сгущались, отрывались от камня и ползли к центру пещеры, смыкаясь над алтарём в гигантский, пульсирующий кокон тьмы. В его глубине начали мерцать и перемещаться едва заметные очертания.              — Мы разорвём Завесу! Мы погасим ложные светила! Мы возведём трон из костей наших врагов! — её голос набирал силу. — Приди из пустоты между вспышками мысли! Приди из бездны, что скрыта под основами реальности! Приди и прими жертву, что мы похитили у света! Пусть её последний крик станет твоим первым вздохом здесь! Пусть её уничтожение станет семенем твоего рождения!              Прежде чем кристаллы взвыли, к ритуалу присоединился низкий, скрежещущий голос Торгрима.              — Обрети форму из плоти и скорби.              Гул кристаллов достиг критической частоты, сливаясь с их голосами в один оглушительный, разрывающий барабанные перепонки звон. Анира вскинула голову, её глаза закатились, оставив лишь белые бельма, а из горла вырвался пронзительный рёв, в котором смешались торжество, экстаз и абсолютное безумие:              — Восстань! Да не останется ничего от прежнего порядка! Да смолкнет шепот жизни перед вечным рёвом из твоих уст! Восстань, Чёрное Солнце! Шар’нокт!              В этот миг Торгрим сделал шаг вперёд. Из складок плаща он извлёк длинный кинжал с рукоятью из чёрного дерева, увенчанной красным камнем и направился прямо к Изабелле.              Девушка, прикованная к алтарю, забилась в истерике, увидев его приближение. Глаза, полные ужаса, метались между безумным лицом Аниры и каменной маской Торгрима. Он молча подошёл к её правой руке, зажатой в кожаных тисках, и с силой прижал ладонью к холодному камню.              Изабелла дико закричала, когда лезвие коснулось её запястья. Это не был быстрый и чистый разрез — Торгрим начал медленно, почти методично вырезать на её коже сложный символ Чёрного Солнца. Плоть расходилась, обнажая багровую мышечную ткань. Крик Изабеллы превратился в хриплый, захлёбывающийся стон. Она отчаянно дергалась, пытаясь высвободиться, но его хватка была железной.              Вспомнив уроки учителей, Изабелла попыталась изогнуться, создать напряжение, чтобы ослабить хватку, но грубые ремни впились в спину, а её ослабленное тело не слушалось. Алая кровь ручьём хлынула из раны, заливая рукоять кинжала и жадно впитываясь в алтарь, который вспыхнул ещё ярче, словно поглощая её жизненную силу.              Когда символ был закончен, Торгрим, отложив кинжал в сторону, протянул руку и провёл пальцами по кровоточащей ране Изабеллы. Они на секунду погрузились в теплое месиво плоти и полностью окрасились в тёмно-алый цвет.              С религиозной торжественностью он поднёс пальцы к своей левой руке и начертил на коже, поверх старых шрамов, тот же самый символ. Затем Торгрим повернулся к Анире, всё ещё пребывавшей в трансе, и с тем же ритуальным рвением нарисовал кровавый знак и на ней.              В тот миг, когда последняя линия символа была завершена на руке жрицы, татуировка на лбу Торгрима слабо запульсировала тусклым багровым светом, отозвавшись на принесённую боль и пролитую кровь.              Выйдя из забытья, Анира вновь приблизилась к алтарю. Острым концом стилета она провела от ключицы Изабеллы до ложбинки груди, лишь слегка рассекая кожу. Под лезвием выступала тонкая багровая роса, обнажая бледную полосу плоти — не глубокий разрез, а искусная царапина, будто снимающая верхний слой реальности, чтобы обнажить скрытую под ним магическую карту.              Изабелла затрясло в безмолвном крике, её тело напряглось в тщетной попытке отстраниться от неумолимого инструмента. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом и пылью алтаря.              — Кровь должна течь, а не хлестать, — Анира на мгновение поднесла окровавленный стилет к лицу, вдыхая медный запах жизни с почти чувственным наслаждением. — Энергия должна высвобождаться постепенно, капля за каплей. Слишком быстро — и она рассеется впустую. Слишком медленно — и ритм ритуала будет нарушен.              Она сменила хватку и кончиком стилета, не больше чем на полсантиметра, сделала серию коротких надрезов вдоль рёберных дуг. Движения были аккуратными, а уколы — частью сложного узора, невидимого глазу, но ощущаемого на ином уровне. Из каждой крошечной раны начала проступать кровь.              Анира отвлеклась, выбирая следующую точку для своего чёрного искусства. Она наклонилась чуть ниже, рука со стилетом замерла в воздухе на уровне груди Изабеллы. И в этот миг, сквозь пелену боли и отчаяния, сработал инстинкт, выдрессированный годами тренировок. Изабелла резко приподняла голову и с силой, на какую только была способна, ударила лбом в переносицу склонившейся над ней жрицы.              Раздался глухой, сочный хруст. Анира взвыла — не от боли, а от ярости и оскорблённой гордости. Женщина отшатнулась, схватившись за лицо, из-под пальцев хлынула алая струйка. Обсидиановый стилет выскользнул из её ослабевших пальцев и с лёгким звоном упал на каменный пол алтаря.              Наступила секунда ошеломлённой тишины и даже Торгрим на мгновение остановил своё движение. Анира выпрямилась, убирая руку с лица. Её взгляд, ещё секунду назад полный мистического экстаза, теперь пылал холодным, бездонным бешенством.              — Глупая плоть, — прошипела Анира, поднимая нож. — Перестань биться против собственного предназначения!              Прежде чем Изабелла смогла попытаться нанести ещё один удар через несколько минут, Бьярн, стоявший сбоку, с рычанием набросился на неё. Его мощная рука грубо придавила плечи к камню, а второй он оглушительно ударил по лицу. Звёзды брызнули в глазах, и всё тело обмякло, окончательно парализованное шоком и новой болью. Её последний порыв был подавлен.              Торгрим приблизился с другой стороны. В его руках появился странный инструмент, похожий на шило с полой сердцевиной из прозрачного горного хрусталя. Он приложил его остриё к центру ладони Изабеллы и с постоянным, неослабевающим давлением начал ввинчивать в плоть. Хруст прохождения через тонкие сухожилия был отвратительно громким в ужасающей атмосфере пещеры. Торгрим на секунду остановился, его взгляд остекленел, но почти тут же, мужчина встряхнул головой и продолжил. Изабелла забилась в новой волне агонии, её пальцы судорожно сжались вокруг холодного металла инструмента.              Когда остриё достигло нужной глубины, Торгрим остановился. Сквозь кристаллическую сердцевину было видно, как тёмная, насыщенная кровь медленно поднимается по тонкому каналу, наполняя его. Мужчина оставил инструмент ввинченным в руку и принялся за вторую ладонь.              Бьярн тем временем приступил к работе с ногами. Его пальцы с силой вжимались в икры Изабеллы, оставляя на коже глубокие, быстро синеющие отпечатки. Мужчина искал особые точки — узлы скопления жизненной энергии, и, найдя их, сжимал с такой силой, что мышцы сводило мучительной судорогой. Каждое такое движение вырывало у Изабеллы короткий, хриплый выдох. Он методично прошёлся по обеим ногам, оставляя на них ландшафт будущих синяков и микроразрывов мышечной ткани.              Затем Бьярн, привязав её лодыжки к алтарю, взял левую ступню, зафиксировал в своей железной хватке и большим пальцем надавил на точку в самом центре. Хруст мелких косточек был приглушённым, но оттого не менее жутким. Изабелла взвыла, пытаясь дёрнуть ногой, пнуть мужчину, но это лишь причиняло ей новую боль.              Анира вернулась с чашей, полной густой, дымящейся субстанции. Кисточкой из спутанных серебристых волос она стала наносить эту пасту на свежие, кровоточащие разрезы на груди и руках Изабеллы. При соприкосновении с кровью смесь шипела и пузырилась, впитываясь в раны и вызывая новое, жгучее ощущение. Это было вещество, призванное сохранить энергию, исходящую из ран, не дать ей рассеяться и направить прямиком в пробуждающуюся бездну.              Последним актом стало прикосновение Эйрика к её вискам. Кончики его пальцев, ледяные и сухие, прижались к коже. Изабелла почувствовала, как что-то чужое, тёмное и липкое, проникает сквозь кость прямо в мозг. Это не было больно в физическом смысле. Это было хуже — ощущение полного насилия над её «я», над её памятью, над самой её душой.              В сознании вспыхнул образ матери, склонившейся над её детской кроваткой, напевающей старую колыбельную. Нежный голос, запах лаванды на её платье — и тут же мелодия исказилась в пронзительный, нечеловеческий визг, а любящее лицо почернело и сползло с черепа, обнажая усмехающийся оскал.              Промелькнул яркий солнечный день в саду, где она, ещё девочка, бежала наперегонки с отцом. Его сильные руки подхватили её, закружили в воздухе, и она заливалась счастливым, беззаботным смехом. Теперь же этот смех на глазах превращался в хриплый, предсмертный хохот, а лицо отца исказилось ужасом, кожа стала серой и обвисшей.              Вот она, уже взрослая, тайком от всех, разделяет с Лайт ещё тёплый пирог. Шелковистый мех под пальцами, довольное урчание зверька, безмолвное понимание между ними. И этот миг тут же был осквернён: шерсть лисицы стала влажной и слипшейся от чёрной слизи, а в её умных глазах загорелся жёлтый, безумный огонь ненависти.              И Кариан… Его губы, коснувшиеся её в мимолётном поцелуе. Взгляд, в котором мерцала не только дерзость, но и внезапная, общая для них обоих уязвимость. Мгновение молчаливого признания, хрупкий мост, едва начавший строиться между двумя одинокими сердцами. Теперь этот образ рассыпался в прах. Его лицо стало маской ледяного безразличия, а в протянутой руке засверкал клинок, окровавленный и готовый к удару.              Каждый светлый фрагмент её жизни вырывался из глубин памяти, чтобы быть тут же растоптанным, изуродованным, оплёванным тьмой. От былого счастья не оставалось ничего, кроме едкого послевкусия лжи и гнили. Это было не просто уничтожение — это было глумление. Осквернение самой сути того, что делало её Изабеллой.              И когда пальцы Эйрика, наконец, оторвались от её висков, от былой личности не осталось ничего. Лишь выжженная, осквернённая пустота, готовая принять в себя новое, чудовищное содержание. Её последний тихий вздох был не стоном боли, а звуком окончательной, бесповоротной капитуляции.              Каждое их действие было частью тщательно спланированного действа. Дар’Хаар не причиняли боли ради самой боли — они собирали её, концентрировали, направляли. Каждая капля крови, каждое разорванное мышечное волокно, каждый сдавленный нервный узел был кирпичиком моста, который они возводили между мирами.              Изабелла уже не кричала. Сознание плавало в кровавом тумане, цепляясь лишь за острые всплески нового мучения. Она чувствовала, как жизненная сила, воля и дух вытягиваются из тела через эти бесчисленные раны, впитываются ненасытным камнем алтаря и уносятся в густеющую над ней тьму, питая то, что должно было вот-вот родиться из её гибели.              Она умирала. Медленно, мучительно и с ужасающей неотвратимостью. Последнее, что Изабелла ощущала сквозь пелену агонии, — это ледяное, абсолютное безразличие тех, кто превратил её в инструмент собственного величия.              Земля под ногами вздрогнула, затем сжалась в продолжительном, глубоком конвульсивном спазме. С гранитных сводов посыпалась пыль, за ней полетели осколки породы, с грохотом разбивающиеся о пол. Где-то в глубине горы прокатился низкий, протяжный стон, будто недра сами восставали против совершаемого святотатства.              Затем хлынул свет. Он ворвался сквозь высокие расщелины в потолке пещеры, яростный и всепоглощающий. Это была багровая, густая, почти физически давящая субстанция, окрасившая кристаллические шпили и стены в цвет свежей раны и старой, запёкшейся крови. Ночь за пределами пещеры перестала существовать. Её сменил этот мертвенный, пульсирующий багровый день. Диск луны, видимый в разломы, расплылся, утратил чёткие очертания, превратившись в гигантское слепое око, источающее зловещее, ненавистное сияние.              Кристаллы склепа, до этого лишь гудевшие, взревели. Их многоголосый визг достиг такой силы, что воздух в пещере затрепетал, а на зубах появился металлический привкус. Энергия, вырванная из Изабеллы и впущенная в мир, была чудовищно искажена. Она не текла предсказуемым руслом, как предполагал древний ритуал, а билась в замкнутом пространстве пещеры, как дикий зверь в клетке, рождая хаотичные разряды багровой энергии, которые оставляли на камне дымящиеся чёрные подпалины.              Торгрим отшатнулся от алтаря, его лицо исказила гримаса не столько страха, сколько яростного недоумения. Он взирал на свою руку, на только что нанесённый кровавый символ, который теперь пульсировал не ровным ритуальным светом, а нервным, судорожными вспышками.              Анира упала на колени, её тело сотрясали спазмы, а из носа и ушей струйками сочилась алая жидкость. Идеально уложенные чёрные волосы, будто тронутые инеем, начали стремительно терять цвет. Прядь за прядью, они светлели на глазах, пока за несколько секунд вся её густая шевелюра не стала мерцать почти металлическим серебром, резко контрастируя с молодым лицом и чёрными одеждами. Жрица пыталась что-то выкрикнуть, произнести слова обуздания, но из её горла вырывался лишь хриплый, бессильный шепот.              Бьярн, инстинктивно закрывший лицо от ослепляющей вспышки, рухнул на одно колено, и его плечо с силой ударилось о выступ скалы. Он яростно выругался, вглядываясь в хаос, а его глаза заслезились от режущего света.              И лишь Эйрик остался неподвижен. Лицо оставалось маской, но взгляд, устремлённый на расплывшееся кровавое светило в разломе свода, был пристальным и быстрым. Он анализировал, вычислял, ища в этом беспорядке закономерность и ошибку в расчётах. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.              Внезапно самый большой из кристаллов, нависавший над центром пещеры, с оглушительным треском лопнул. Его осколки с шипящим свистом разлетелись во все стороны.              Один из них с глухим стуком вонзился в плечо Бьярна, пробив кожаные доспехи. Мужчина рыкнул от боли и ярости, выдернув окровавленный кусок и швырнув его на землю.              Другой чиркнул по щеке Аниры, оставив глубокую, дымящуюся царапину. Но она даже не вздрогнула, продолжая смотреть в пустоту расширенными глазами и хватая ртом воздух.              Третий, величиной с кулак, угодил в бок Ург’ваара. Зверь взревел, вскочил на ноги, его шерсть встала дыбом от боли и паники. В воздухе навязчиво запахло горелой плотью.              Воин Дар’Хаар, стоявший ближе всех к раненому зверю, отпрянул, заслонившись рукой от брызг дымящейся крови. Его товарищи инстинктивно сгруппировались, прикрываясь щитами от летящих осколков. Их выдержка дала трещину, а в стройных рядах на мгновение возникла паника. Они были готовы к яростному бою с любым врагом из плоти и крови, но эта слепая, хаотичная ярость обрушившейся магии была для них чуждой и непонятной. Взгляды в смятении устремились к своим предводителям в поисках команды, порядка, который рушился на их глазах.              Ритуал сработал, но он пошёл не по плану. Выпущенная на свободу сила не подчинялась воле клана. Она была живой, дикой и абсолютно враждебной ко всем без исключения. Чёрное Солнце родилось уродливым, и его первый вздох был направлен на тех, кто его призвал.              В этот миг всеобщего хаоса из дальнего туннеля, ведущего к поверхности, с грохотом ворвалась группа людей. Они были покрыты пылью и кровью; их доспехи иссечены, а лица искажены яростью и ненавистью. Во главе отряда был Кариан. Его плащ разорван, в руке — окровавленный меч. Рядом с ним, зверски скалясь, стоял Терен, а чуть поодаль — Рейнар с безумным блеском в глазах. За ними — горстка уцелевших эльдорских и ноктвисских бойцов. Ценой невероятных потерь они прорвались сквозь ад живущих в Чёрном хребте Ург’вааров и царивший снаружи апокалипсис.              Торгрим одним взглядом охватил хаос. Его расчетливый ум мгновенно отсек панику и выделил переменные: бушующая, нестабильная энергия, дезориентированные воины, противник, прорвавший периметр. Взгляд скользнул по Анире, которая, опираясь на алтарь, уже пыталась загнать вышедшую из-под контроля силу. Затем — на сыновей, моментально занявших оборонительные позиции. Он издал резкий, пронзительный свист, разрезавший гул.              В ответ из-за спины Торгрима, с низким, грудным рыком сорвались два их личных Ург’ваара. Массивные тела тут же ринулись вперёд. Почти одновременно, по едва заметному кивку отца, Бьярн и Эйрик тоже свистнули. Шар’хен и Кхардхун, повинуясь воле хозяев, присоединились к атаке. Четверо чудовищ образовали живую, ревущую стену когтей и зубов, их задача была не уничтожить, а смять, опрокинуть, посеять панику и выиграть секунды. Следом за тварям в бой кинулся небольшой отряд воинов, Бьярн и Эйрик.              Торгрим двинулся к пылающим чашам. Он нанес несколько коротких, точных ударов ногой по основанию. Густая, маслянистая жидкость выплеснулась на каменный пол, и сине-фиолетовое пламя, лишенное источника, взметнулось с шипением, создав высокий, неестественно неподвижный барьер между основной частью кристаллического склепа и ритуальной площадкой с алтарем.              Пока синий огонь вздымался, разделяя зал, Кариан поднес пальцы к пересохшим губам и издал звук, который был рассчитан лишь на одно единственное существо.              Сверху сорвалась белая молния. Кейрок пикировал в сияющий хаос, его цель была не твари и не воины — его целью стала Анира, склонившаяся над алтарем. Её губы беззвучно шептали новые слова заклинания, пальцы чертили в воздухе дрожащие символы, пытаясь обуздать вышедшую из-под контроля силу.              Ворон врезался в неё всей массой своего тела. Удар пришелся в плечо, заставив жрицу споткнуться и прервать ритуальный жест. Она зашипела от ярости, отшвыривая назойливую птицу прочь. Кейрок, отлетев, легко перевернулся в воздухе и снова пошел в атаку, на этот раз целясь когтями в её лицо.              Анира отбивалась с остервенением, её движения стали резкими, сбитыми с ритма. На мгновение женщине пришлось забыть о ритуале и сосредоточиться на защите. Белая тень металась вокруг неё, отвлекала, царапала руки, рвала ткань одежды, вынуждая тратить драгоценные секунды.              Анира, устав от непрекращающихся атак, отступила на шаг к алтарю. Её взгляд упал на одну из опрокинутых, но все еще полных чаш с густой ритуальной смесью. Когда Кейрок снова ринулся на неё, раскинув когти, она не стала уворачиваться. Вместо этого резким движением зачерпнула ладонью едкую жидкость и плеснула её прямо в приближающуюся птицу.              Мутная, пахнущая гнилью и серой жижа попала ворону в глаза, окропила белоснежное тело. Кейрок взмыл вверх с пронзительным, хриплым карканьем, ослепленный и дезориентированный. Он беспомощно забился в воздухе, теряя высоту.              Анира схватила ту же чашу и с силой швырнула её в потерявшую баланс птицу. Тяжелый сосуд угодил Кейроку в грудь, и он тут же рухнул на камни у самого края ритуальной площадки. Послышался тихий хруст кости.              Ворон попытался подняться, отчаянно хлопая одним крылом, в то время как второе, поврежденное, безвольно волочилось по земле. Слепой, обезумевший от боли, он подпрыгивал, пытаясь клюнуть в ноги ненавистной жрицы, чувствуя её близость по запаху и звуку. Анира с отвращением отшатнулась от его беспомощных атак, и тогда взгляд женщины упал на зияющую трещину в полу — глубокий разлом, образовавшийся от сотрясений. Словно сметая со своего пути противного насекомого, она мощным пинком сбросила ослепшую, хромающую птицу в темную расщелину. Белое оперение мелькнуло в багровом свете и пропало в глубине.              Лишь тогда Анира вытерла испачканную руку о платье и, тяжело дыша, повернулась обратно к алтарю, к своей главной цели. Её ритм был сбит, одежда в беспорядке, но ничто, даже эта досадная помеха, не могло остановить этот ритуала теперь.               Жар от огненной стены был ледяным, он выжигал воздух, создавая оптическое искажение и магическое препятствие. Путь к Изабелле был с этой секунды надежно отрезан для любого, кто не был хозяином магической защиты.              Торгрим подошёл к Анире и взял за подбородок. Пальцы вдавились в бледную кожу, заставив оторвать взгляд от алтаря и встретиться с его ледяными глазами.              — Заверши призыв. Любой ценой, — он наклонился, и губы на мгновение коснулись лба супруги.              Из складок плаща его рука выхватила огромную, двуручную секиру. Рукоять с выщербленными от давних битв бороздами легла в ладонь как продолжение руки. Его фигура, подсвеченная багровым светом извне и синим заревом внутри магического огня, отбрасывала гигантскую, уродливо колеблющуюся тень на кристаллические своды. Мужчина выглядел не воином, а олицетворением самой катастрофы, древним духом гор, восставшим для расплаты.              Торгрим шагнул сквозь стену синего пламени. Огонь не обжег мужчину, а расступился, как покорный слуга, пропуская своего творца. Мужчина вышел навстречу грохоту боя, чтобы лично встретить Кариана.              Сквозь клубящуюся пыль, адский свет и гул сражения взгляд Кариана выцепил фигуру. Исполин, несущий секиру. Владыка этой каменной преисподней. И тот, кто отнял у него её.              Вокруг бушевала ярость иного рода. Воины Дар’Хаар во главе с Бьярном и Эйриком, вместе с Ург’ваарами, ринулись в бой, создавая живой, неумолимый барьер между своим повелителем и врагом. Их клинки искали крови ноктвисских мужчин, а твари с рыком бросались под копья, расчищая путь. Но воины Кариана не дрогнули. Сомкнув щиты, они встретили эту лавину стали и когтей стеной. Лязг металла, хруст костей и предсмертные хрипы слились в единый гул битвы, создав вокруг двух властителей бурлящий, кровавый котёл.              Ярость, холодная и абсолютная, вытеснила у Кариана всю боль, усталость и мысли. Она заполнила его до краёв, превратив в идеальный инструмент мести.              — Терен! — голос Кариана прорвался сквозь грохот. — Сдерживайте их! Он — мой!              Капитан, отбивавшийся от когтистых лап, лишь кивнул, его лицо было залито кровью и искажено оскалом. С коротким, хриплым командным окриком он ринулся в гущу схватки, увлекая за собой ядро своих бойцов, чтобы принять на себя ярость Ург’вааров и клана, отсекая их короля.              Дорога очистилась. Два полюса силы разошлись в центре бушующего шторма.              Торгрим принял стойку, его мощное тело слегка развернулось. Секира медленно описала в воздухе широкую дугу, и лезвие замерло на уровне плеча, готовое к сокрушительному удару. В глазах не было ни ярости, ни ненависти — лишь пустота ледника, неумолимо движущегося навстречу врагу.              Кариан не замедлил шаг. Его длинный меч, уже испачканный в чёрной крови тварей, свистнул, рассекая сгустившийся воздух. Первый удар был пробным, молниеносным выпадом в шею. Торгрим даже не сдвинулся с места. Он лишь чуть развернул корпус, подставив упругое древко секиры, и тяжёлое лезвие меча со скрежетом отрикошетило вбок.              Кариан тут же перешел в низкую стойку, целясь клинком в голень мужчины. Торгрим не стал отступать — он опустил оружие вниз, блокируя удар, и тут же, используя инерцию, провернул его, пытаясь зацепить и вырвать меч из рук противника.              Ответная атака последовала мгновенно. Торгрим обрушил на Кариана всю массу своего тела и оружия, сделав мощный шаг вперёд с разворота. Секира пронеслась в сантиметре от Кариана, и ему пришлось резко шагнуть назад, почувствовав на лице смертоносный ветер от удара. Лезвие врезалось в камень там, где только что была его голова, расколов плиту с оглушительным грохотом и оставив глубокую борозду.              Они сошлись снова. Торгрим, сделав обманное движение на подъем секиры, внезапно отпустил одну руку с древка и нанес Кариану мощный тычок металлическим набалдашником в грудную пластину доспеха. Раздался глухой лязг. Кариан откашлялся, на мгновение потеряв дыхание, но умудрился в ответ провести короткий режущий удар обухом по кисти, все еще сжимавшей древко. Пальцы Торгрима на секунду разжались, и секира дрогнула в хватке.              И в этот миг Торгрим замер. Его взгляд внезапно помутнел, уставившись куда-то сквозь Кариана. Мышцы на лице задрожали, будто ведя немой спор с невидимым присутствием.              — Молчи! — вдруг прошипел он хрипло и отрывисто. — Он… мой!              Кариан, готовившийся к следующей атаке, слегка опешил, увидев, как его несокрушимый враг говорит сам с собой. Но времени на раздумья не было — уже в следующее мгновение взгляд Торгрима снова стал собранным, а хватка на секире превратилась в непоколебимую.              Удары были чудовищными. Позвонки трещали. Воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном. Кариан отлетел на несколько шагов, едва удерживаясь на ногах, его сапоги скользнули по кровавому камню. В один из ударов боль пронзила грудную клетку, но адреналин тут же заглушил всё. Кариан видел, как Торгрим, в очередной раз, высвободил своё оружие из каменного плена.              Теперь их бой походил на танец смерти, где каждый шаг, каждый взмах оружия мог стать последним. Кариан, более лёгкий и быстрый, кружил вокруг тяжёлого воина, постоянно смещаясь с линии атаки. Его меч то и дело находил слабые места — он царапал сталь нагрудника, оставлял глубокие зарубки на наручах, однажды даже сумел пронзить пластину на бедре, и тёмная кровь тут же залила ткань под доспехом.              Но Торгрим был несокрушим. Он принимал удары, будто не замечая их, лишь слегка поводя мощными плечами, чтобы принять очередной выпад на усиленные части доспеха. Его секира металась в руках, как живая, создавая вокруг мужчины смертоносный вихрь. Торгрим не просто защищался — он давил, и каждое парирование Кариана отзывалось огненной болью в запястьях.              Один из таких ударов Кариан отбил, скрестив клинок с древком секиры. На мгновение мужчины замерли в немой борьбе, лицом к лицу, упершись друг в друга. Кариан видел своё отражение в бездонных, мёртвых глазах Торгрима. Чувствовал его тяжёлое, ровное дыхание. Чувствовал чудовищную силу, что медленно и неумолимо переламывала его защиту. Сталь меча трещала под напором, угрожая сломаться.              Собрав последние силы, Кариан резко дёрнулся в сторону, позволив секире пройти впустую. Торгрим, потеряв на мгновение равновесие, качнулся вперёд. И в этот миг Кариан со всей силы ударил каблуком в бок колена противника, в незащищённый доспехом сустав.              Раздался кошмарный хруст. Впервые за весь бой на каменном лице Торгрима появилась гримаса яростного изумления. Его нога подкосилась, и мужчина, тяжело рухнув на одно колено, едва удержался, упёршись секирой в пол.              Кариан уже заносил меч для решающего удара в шею. Победа была так близка, что он начал чувствовать её металлический вкус на языке.              Но Торгрим не сдался. С рыком, больше похожим на скрежет сдвигающихся каменных плит, он, не пытаясь подняться, рванул секиру наверх. Остриё лезвия, скользнув по камню, со страшной силой пробив доспех, вонзилось Кариану в бедро.              Ослепительная боль разорвала сознание. Кариан рухнул, его меч с лязгом отлетел в сторону. Мужчина попытался вскочить, но не удержал равновесие и грузно повалился на бок. Он пытался подняться на локте, однако повреждённая нога не слушалась, а из рваной раны хлестала горячая кровь. Кариан увидел, как Торгрим, превозмогая собственную боль от сломанной ноги, начинает подниматься, опираясь на секиру. Его тень накрыла Кариана, а лезвие, медленно и торжественно, снова поднялось для последнего, смертного удара.              Кариан отползал, волоча за собой искалеченную ногу. Пальцы скользили по кровавому камню, тщетно пытаясь нащупать рукоять меча. Он видел смерть в глазах Торгрима — не ярость и не ненависть, а пустую, бездонную решимость. Лезвие секиры, медленное и неотвратимое, уже заносилось для последнего удара.              Но он не состоялся.              Торгрим замер. Его взгляд, скользнув по поверженному врагу, устремился ввысь, к источнику багрового света, к его искажённому творению — Чёрному Солнцу, что рвалось и бушевало, отказываясь подчиниться. В окаменевших чертах что-то дрогнуло. Не страх и не боль, а… признание. Признание силы, превосходящей его собственную волю.              Губы Торгрима шевельнулись, и хриплый скрежет вырвался наружу:              — Кхар’дор’роннок…              Его взгляд вернулся к Кариану, и в нём читалось леденящее душу осознание. Он проиграл эту битву, но не войну. Его жертва и жертва всего клана, не была напрасной. Тьма была призвана, она была здесь, голодная и требовательная. И теперь она неумолимо желала не врага, а его самого, его духа.              Секира с оглушительным лязгом рухнула на камни. Вместо того чтобы добить Кариана, Торгрим широко раскинул руки, подставив грудь бушующему светилу. Это был жест высшего приятия и приглашения.              — Наал-шар kхур… — его голос внезапно окреп, заглушая грохот рушащейся пещеры, наполнившись металлом и силой. — Дар’корнок ашт’вал!              В этот миг с потолка обрушился последний огромный кристаллический шпиль. Но падение его не было слепым — им двигала искажённая воля самого ритуала. Острый конец пронзил Торгрима, однако плоть и сталь не были разорваны. Они растворились, втянутые внутрь мерцающей структуры. Кристалл повёл себя как жидкая тьма, обтекая тело мужчины с пугающей скоростью, запечатывая его в пульсирующий багровым светом саркофаг.              Внутри, за толщей кристалла, застыл силуэт Торгрима — распростёртые руки, запрокинутая голова. На его лице красовалось не выражение агонии, а гримаса безмерного наслаждения, полного слияния с силой, которой он служил. Глаза, сквозь толщу кристалла, всё ещё отражали Чёрное Солнце, и в них читалось немое, торжествующее: «Свершилось».              Свет внутри вспыхнул ослепительно ярко — и был поглощён телом Торгрима. Кристалл почернел, стал матовым и непроницаемым, зияя пятном абсолютной тьмы даже в багровом свечении пещеры. Казалось, всё было кончено.              Но даже в момент окончательного поглощения воля Кхар’Дара не сломалась. В полной тишине раздался тихий скрежет. Поверхность чёрного кристалла истончилась, и из неё, словно дымчатый щупалец, выплыла рука — точная копия длани Торгрима, но слепленная из чистой, мерцающей тьмы. Она была холодна сама по себе, и ледяное дыхание исходило от неё, заставляя иней покрывать камни вокруг.              Тень-рука вцепилась в окровавленное бедро Кариана, точно в рану, оставленную секирой Торгрима.              Это был якорь. Последняя, отчаянная попытка великого Кхар’Дара утянуть победителя с собой в небытие, принести его в финальную жертву пробудившейся тьме.              Кариан взревел от боли, на миг затмившей всё остальное. Хватка была невыносимой: казалось, ледяные клещи сжимают не плоть, а самую душу, вытягивая из неё жизнь и тепло. Кариан обезумел от этого прикосновения. Мужчина упёрся здоровой ногой в чёрный, непроницаемый саркофаг и из последних сил толкнул от себя, пытаясь высвободить ногу. Но теневая хватка лишь сжалась сильнее, и по телу Кариана побежали судороги. Он чувствовал, как его затягивает в матовую черноту кристалла, навстречу судьбе Торгрима.              Именно этот крик агонии и услышал Терен, отбивавшийся от порождений тьмы на другом конце выступа. Рискуя быть поражённым от меча Бьярна в спину, он мощным взмахом расчистил себе пространство, отшвырнул очередного Ург’Ваара и рванул к своему королю.              — Держись! — проревел он, увидев леденящую душу картину: повелителя, корчащегося в хватке тени, и чёрный кристалл, пульсирующий зловещей энергией.              Не раздумывая, Терен с разбегу нанес мощный удар сапогом по основанию кристалла-саркофага. Пинок пришёлся в точку, где камень встречался с полом. Массивный объект дрогнул, хватка ослабла, и Кариан, собрав всю волю, дернулся в последний раз.              Раздался отвратительный, влажный звук — не только рвущейся плоти, но и ломающейся магической связи.              Кристалл, подкошенный ударом, с грохотом покатился к краю зияющего обрыва, что образовался в полу пещеры во время битвы. Теневая рука, всё ещё цепкая, но лишённая теперь своей опоры, судорожно дёрнулась в воздухе и была увлечена падающей гробницей своего хозяина. Как капля, кристалл скользнул за край и исчез в бездне, унося с собой запечатанную волю Торгрима и его последнюю месть.              Тишина, наступившая после грохота падения, была оглушительной. Кариан, истекая кровью, тяжело дышал, вглядываясь в пустоту, куда исчез его враг. Терен, стоя рядом с ним, оглядывал поредевшие ряды тварей, будто лишившихся своей направляющей воли.              Угроза была повержена. Но её физическое воплощение не было уничтожено. Оно ушло вглубь, в тёмные недра мира, чтобы ждать своего часа.              На несколько мгновений в пещере воцарилась шоковая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием угасающих огней и тяжёлыми стонами раненых. Все — и люди, и твари — застыли, поражённые развязкой битвы с Торгримом и его странным исчезновением в бездне.              Этот миг всеобщего оцепенения прервала Анира. Она стояла неподвижно, сжимая в руке ритуальный кинжал, её взгляд был прикован к тому месту на краю обрыва, где лишь секунду назад исчезла чёрная гробница её повелителя и супруга. Казалось, женщина не дышала. А затем её безупречная маска холодной уверенности и власти треснула, рассыпалась в прах. Черты лица исказила гримаса невыносимой боли, чистой, животной утраты, а затем — всепоглощающей, безумной ярости.              Энергия ритуала, лишившаяся своего главного проводника и источника, взбунтовалась сильнее. Она забушевала с новой, но уже хаотичной силой. Стена синего огня, отделявшая культистов от воинов Кариана, дрогнула, погасла с шипящим вздохом и рассеялась в клубах удушливого дыма.              Из груди Аниры вырвался крик. Это был не человеческий звук, а вопль раненой гарпии, пронзительный и раздирающий душу, в котором смешались скорбь, отрицание и безграничная ненависть.              — Дар’Хаар! — её голос, сорванный и хриплый, но полный адской силы, прорвался сквозь гул пещеры. — Живите, чтобы отомстить!              Это была клятва, выжженная в самой крови. Эйрик, бледный как полотно, но не утративший хладнокровия, тут же подбежал, схватил мать за руку, вырывая её из ступора. Бьярн, с низким рыком, поднял свой топор, встав между ними и воинами Кариана, прикрывая отход. Резкий, свистящий звук прорезал воздух — и их Ург’ваары моментально отскочили от боя и ринулись к своим хозяевам.              Используя хаос, удушливую пелену дыма и своё знание потаенных туннелей, трое последних Дар’Хаар — вдова и наследники павшего вождя — растворились в глубоких тенях пещеры, словно их и не было. Ушли, унося с собой не только жизни, но и холодную клятву мести.              Оставшиеся без предводителей воины клана, увидев бегство своих повелителей, в замешательстве опустили оружие. Но миг их нерешительности стал роковым — воины Кариана, ведомые яростью и жаждой возмездия, тут же набросились на них. Короткая, безжалостная резня не оставила ни одного из оставшихся людей Дар’Хаара в живых. Тела поверженных, пронзённые и изрубленные, сбросили в зияющую бездну обрыва.              Кариан будто ничего не видел. Всё его существо сузилось до алтаря, до хрупкого, измождённого тела, распростёртого на камне. Боль в бедре пылала адским пламенем, каждый шаг отзывался огненной судорогой, застилая сознание дымкой. Он хромал, почти падая, опираясь на здоровую ногу. Воздух, густой от запаха гари, крови и смол, обжигал горло.              «Жива. Только бы жива».              Он доплёлся до каменной глыбы. Взгляд скользнул по телу Изабеллы, и внутри всё сжалось в ледяной ком. Бледная, почти синеватая кожа, испещрённая чёрными письменами и алыми ранами. Запекшаяся кровь на губах. Неподвижность, ужаснее любой агонии.              — Изабелла? — его голос прозвучал хрипло, едва слышно, сорвавшись в шёпот.              Ответа не последовало. Лишь гул разрушающейся пещеры и приглушённые стоны где-то вдали.              Кариан ухватился за толстые кожаные жгуты, впившиеся в её запястья. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять оружия, теперь предательски дрожали. Он дёрнул, но жгуты пропитанные кровью, соскользнули и не поддались. С рычанием, в котором смешались боль и ярость, он рванул снова, до боли в собственных суставах. Кожа на её запястьях побелела, но одна петля лопнула.              Вторую он разорвал, не думая ни о чём, кроме необходимости освободить девушку. Затем бросился к ногам, к таким же жестоким путам, сковывающим лодыжки. Каждое движение давалось мучительно, каждый вдох вырывался хрипло и прерывисто.              Когда последний жгут отлетел в сторону, он принялся сметать с алтаря всё. Ошмётки ритуальных тканей, чашу с оставшейся чёрной пастой, тонкие иглы и шипы, всё ещё впившиеся в плоть. Кариан сбрасывал это с отвращением, будто стирая скверну, не глядя, не думая, лишь ощущая под пальцами холод её кожи.              — Держись, — бормотал он, не узнавая собственный голос. — Держись, я спас тебя. Всё позади.              Он подвёл руки под её плечи и колени. Мышцы на спине взвыли от напряжения, рана на бедре вспыхнула новым огнём. С подавленным стоном он поднял её. Изабелла была ужасающе легка. Голова безвольно откинулась, длинные ресницы не дрогнули.              Кариан едва пошатнулся от напряжения. Одной рукой он сорвал с себя плащ, бросив его на окровавленный камень и бережно опустил её на тёмную ткань. Затем, скрипя зубами от боли, пальцами, почти не слушавшимися его, принялся расстёгивать пряжки нагрудного доспеха. Металл был холодным и липким от крови — его и чужой. Кариан сбросил его с глухим лязгом и остался в простой, промокшей насквозь рубахе.              Теперь он мог прижать её к себе, не причиняя боли холодной сталью. Кариан опустился на колени, подхватил её снова и притянул к груди, пытаясь укрыть от ледяного сквозняка, дующего из бездны. Одной рукой мужчина поддерживал спину, другой прижимал голову к своему плечу, пальцы вплетались в спутанные, испачканные кровью волосы.              — Изабелла, — прошептал он, губами почти касаясь ледяной кожи. — Вернись. Я приказываю тебе вернуться. Ты должна… ты должна увидеть, каким дураком я был. Ты должна сказать мне это в лицо. Кричать. Ненавидеть. Что угодно. Только не это. Не молчи. Прошу…              Он гладил её волосы, спину, пытаясь растереть онемевшие конечности, вернуть в них жизнь. Кариан чувствовал, как его собственная кровь сочится из раны, пропитывая штанину и плащ под девушкой, смешиваясь с её кровью. Он был для Изабеллы единственным теплом в этом ледяном аду, последней нитью, связывающей с миром.              — Я нашёл тебя, — его голос сорвался. — Я верну тебя назад. Не уходи. Не смей уходить! Я не позволю…              Он зажмурился, прижимая Изабеллу ещё сильнее, словно пытаясь вдохнуть в девушку жизнь из самого своего существа. Плечи напряглись. В горле встал ком.              И тогда он почувствовал слабый, едва уловимый, прерывистый вздох. Тихий стон, больше похожий на хрип. Её грудь под его телом слабо дрогнула.              Кариан замер, не смея дышать. Он медленно отстранился, чтобы взглянуть на лицо Изабеллы. Губы, потрескавшиеся и окровавленные, чуть приоткрылись. Из них вырвался ещё один тихий, мучительный выдох. Веки затрепетали, но не открылись. Девушка была на грани, но живая.              В его собственных глазах, сухих и горящих от усталости, что-то дрогнуло. Облегчение, такое всепоглощающее, что оно сродни новой боли, ударило в грудь. Кариан снова привлёк Изабеллу к себе, уже не сжимая, а просто держа, пряча лицо девушки у себя на шее, и его собственное дыхание, наконец, выровнялось.              Он сидел так, не ведая, сколько времени прошло, не слыша больше ни гула, ни стонов. Он нашёл её. Он отвоевал. Всё завершилось.              Кариан поднял глаза, и его хрупкая надежда с треском разлетелась, смётанная леденящим дыханием вечности, когда он не увидел неба. Над миром опустилось алое, пульсирующее веко некого бога агонии. А вместо зрачка — слепое, расплывчатое око Кровавой Луны, источающее откровение о конце всего.              Его багровый взор был тяжелее свинца; он давил на руины, на души, на сам воздух, превращая всё в часть грандиозного и непоправимого кошмара. Это был не закат и не восход — это был приговор, вынесенный самой природой бытия.              Тишина после битвы оказалась обманчивой: теперь её заполнил беззвучный гул этой новой, уродливой реальности, в которой им предстояло существовать. Кариан сидел, держа на руках спасённое настоящее, и смотрел в лицо будущему — багровому, бесконечно чуждому и безжалостному.              Их путь вперёд лежал не через леса и поля, а через язвы этого нового неба, под вечным, немигающим взором Кровавой Луны, ставшей теперь их единственной путеводной звездой в царстве вечной ночи.                     

В аду, рождённом их руками,

Сквозь боль, что впилась в нас когтями,

Я выстою. Не для себя,

А чтоб у смерти отобрать тебя.