Where The Devil Rests His Face

С каждым часом мир неумолимо уносился всё дальше и дальше от 14-го века. Но не только от него.  Иногда он ловил себя на мысли, что скучает по восьмидесятым. «Batcave». Забавные, юные готы - одиночки, сбивающиеся в толпу, так трогательно одинаковые в своём желании быть непохожими. Странными. Их музыка: карикатурно мрачный Питер Мёрфи, лохматая Сьюзи Сью и наивно-серьёзный Роберт Смит... Для Кроули, всё десятилетие ощущалось, как бесконечный Хэллоуин. Праздник, который он любил. В котором так легко потеряться демону. Снять очки. Почувствовать себя почти свободным. Почти - человеком. Всё когда-нибудь заканчивается, правда?  «Ты подарил ему пластинку The Cure в 1979-ом,» -  напомнил вкрадчивый голос в голове, и Кроули поморщился - «как думаешь, он поставил её хоть раз?»  Нет. Он пришёл сюда не для того, чтобы снова вспоминать о…   “…whenever I’m alone with you, you make me feel like I am whole again…” Небольшое усилие воли, и The Cure в колонках уступают место Дэвиду Боуи. В клубе, по случаю праздника до отказа набитом ярко и странно одетыми людьми, никто этого, кажется, не заметил. Человеческое внимание так избирательно! И как же они любят идиотские песни о любви... “Put on your red shoes and dance the blues…” Кроули прикрыл глаза и позволил музыке направлять его. Дёргать за невидимые нити, тянущиеся к рукам и ногам. К каждому суставу тела, которое он привык считать своим.  “…to the song they’re playin’ on the radio…” Наполнить голову, заглушая внутренний голос, вытесняя навязчивые образы. Заменить всё собой.  “…while color lights up your face…”  Растаяли «Риц» и книжный магазин. “…sway through the crowd to an empty space…” Улетела клетчатая «бабочка», прихватив за собой смех, звон бокалов и шелест пожелтевших страниц. “…if you say run, I’ll run with you…” Только ритм в ушах. Только цветные всполохи под веками. Оранжевые, жёлтые, лиловые… “…if you say hide, we’ll hide…” «- Ты движешься слишком б…» “…because my love for you…” «- Друзья? Мы не др…» “…will break my heart in two…” «- Нет никакой нашей ст…» “…if you should fall…” «- Пойдём со мн…» “…into my arms…” «- Я проща…» “…and tremble like a flower!…” Последней растворяется улыбка, повисая на мгновение перед внутренним взором. «Чеширская» улыбка. Без кота. Без ангела. “Let’s dance!” Два шага вперёд, наклон головы… “Let’s dance!” Шаг назад, поворот… “Let’s dance! Let’s dance! Let’s dance!…”

***

- Священник? Мило… - Не просто священник, - Альфред поправил внушительных размеров блестящий крест на груди, - священник-оборотень! Видишь это колечко снизу? Альфред ловко (как ему самому казалось) снял подвеску, перевернул её и продел цепочку в кольцо на нижней стороне. Перевёрнутый крест, звякнув, вновь повис на шее. Дома, это казалось ему остроумным. Терри выпустил дым сквозь нелепые пластиковые клыки и страдальчески закатил глаза. Кажется, он не был впечатлён. - Оборотни, Альф, превращаются из людей в охренительно здоровенных и злых волков! Не из стареющих профессоров в идиотов. Умоляю, ради всего святого - не показывай это представление больше никому! Альфред, слегка разочарованный результатом, всё же, согласно кивнул. Он, так-то, и не планировал. Как и вообще приходить сюда, если на то пошло.  Во-первых, он, возможно, припозднился с такими развлечениями. На добрых два десятка лет, если не больше. А во-вторых… Пожалуй, было ещё слишком рано.  Но Терри сказал, что трёх месяцев вполне достаточно, чтобы пережить любой разрыв, и не принял ни одну из Альфредовых дежурных отмазок.  «Когда тебе нужно проверить «хренову гору» студенческих работ за один вечер, ты звучишь более довольным!» - сказал он позавчера, после чего заявил, что его лучший друг не проведёт Хэллоуин в тишине и одиночестве. Даже, если сам этого хочет.  Note bene: не выбирать в друзья экзальтированных экстравертов.  А ещё - не заводить отношений с карьеристами. Они имеют отвратительную привычку уезжать от тебя в Бостон. И не в тот, что в Линкольншире. А в тот, что за океаном. И, если ты не можешь бросить ради них «свою паршивую кафедру» - ты остаёшься один. В пустой квартире, полной воспоминаний и совместных фотографий. С бархатной коробочкой во внутреннем кармане пиджака.  Вот это и есть представление. Впервые на сцене, дамы и господа! Превращение сорокашестилетнего Оксфордского профессора в круглого идиота! Зал безмолвствует. Единственный зритель закрывает чемодан и оставляет ключи в почтовом ящике. Терри прав - никто не хотел бы это видеть. Так или иначе, сегодня Альфред стоял у входа в клуб, теребил колоратку на воротнике чёрной рубашки и ждал, когда Терри докурит, наконец, свой Camel. Банальный образ пастора - единственное, что он смог придумать накануне Хэллоуина. Но, здесь, ведь, главное - не быть собой? Наконец, Терри затянулся в последний раз и щелчком отправил фильтр в урну. - Идём? Клуб встретил их шумом и духотой. Из невидимых колонок доносился вой синтезатора и гитар, перекрываемый потусторонним голосом Иэна Кёртиса: “…when routine bites hard and ambitions are low, and resentment rides high, but emotions won’t grow…”   - Не знал, что сейчас где-то ещё можно услышать Joy Division… - Ну так, день мёртвых – когда же им ещё петь? - Вообще, “Dia de Los Muertos” это другой праздник… - Ай, не нуди! – друг отмахнулся от него рукой с заострёнными чёрными ногтями, - Пошли, вольём в тебя что-нибудь. Они протолкались к бару сквозь толпу. Терри снял свои «клыки» и положил их на стойку. - Двойной виски, безо льда, - обратился он к бармену, - и?… - Два. - закончил Альфред, облокотившись рядом с ним. - Ты же обычно не… - Сегодня я - да. 

***

Кроули, всё же, был демоном. И он лгал. Лгал Аду - вдохновенно и с удовольствием. Лгал тому милому ангелу (как его там, Мюриель?), что «разбирается в сердечных делах». И отчаянно, с упорством, достойным, пожалуй, лучшего применения - лгал себе. В чём разница между хорошим воображением и ложью? Он мог представить, что не сгорит в раскалённой машине, проходя сквозь адское пламя на неестественной скорости. Что может остановить время. Обмануть самого Дьявола. Препятствовать неотвратимому. Кроули мог рассказать миру любую «сказку», и она становилась явью. Мир был доверчив и гибок. Но, как ни старался, он не мог убедить самого себя в том, что в его груди нет зияющего отверстия, через которое неумолимо утекали теперь жизнь и свет. Что это не больно и не холодно – существовать с ним изо дня в день. Что его можно чем-то заполнить. Залить алкоголем. Зашпаклевать рутиной. Каждый раз, когда ему казалось, что это работает – находилось что-то, что вновь вскрывало эту рану. Вытряхивало мусор, которым он в очередной раз попытался её заткнуть. Края кровоточили. И вновь обнажалась Пустота. Пустота звучала. Вкрадчиво шептала в уши, бормотала обрывками разговоров прохожих. Стонала, надрываясь: - «Ты виноват!». Ты не спас! Ты не удержал! Должен был найти слова! Всё испортил… Заглушить её, хотя бы ненадолго, помогала музыка (чудесное, восхитительное человечество, придумавшее её!). И люди. Много людей, пьяных и беззаботных. Тишина была губительна. Однажды, бесцельно бродя по Лондону, он зашёл в крохотное кафе напротив парка. Сел у окна и, прихлёбывая кофе, принялся бездумно глазеть на парк сквозь грязноватое стекло. На скамейке у пруда сидела пожилая женщина с бумажным пакетом, из которого торчал край багета. Время от времени, она отщипывала от него небольшие кусочки и кидала голубям. «Интересно, голубям тоже вреден хлеб, или это касается только уток?» - подумал он, и повернулся направо, чтобы озвучить эту мысль: - И… нгх. - слова, царапаясь, застряли в горле. Справа, смотря на него знакомыми глазами, сидела только его Пустота. С тех пор, на дверях всех уютных кофеен для него повисла табличка «Закрыто». «Риц» закрыт на бессрочный ремонт. Парк Сэнт-Джеймс сносят под застройку... Поэтому, сегодня он здесь. Вновь пытается заполнить дыру музыкой и голосами людей. А завтра – где-нибудь ещё. В конце концов, прятаться и убегать – ещё один из его талантов. Их множество… И они бесполезны. Боуи удалился, забрав с собой гитары и саксофон и закружив Кроули на прощание. Место в колонках занял кто-то другой. Кроули открыл глаза, возвращаясь в реальность из мира звуков и цветных пятен. Голова звенела. Сейчас в ней царила блаженная тишина, но он знал, что это не надолго. Нужно было выпить. Желательно, чего-нибудь абсурдно крепкого, и вернуться на танцпол, пока Пустота не догнала его. Ноги, непослушные и заплетающиеся после танца, всё же смогли доставить его к бару. Бармен бросил на него быстрый взгляд и кивнул: - Sierra Silver. - М? - Текила. Ничего крепче у меня нет. - Гхм, да. Да. Вот это вот. - Красивая? - А? - Ну, та, кто разбил тебе сердце, - бармен сочувственно улыбнулся, ставя на стойку бутылку и шот, - Не первый день здесь работаю. Узнаю этот взгляд даже за дурацкими линзами. - Мгм… Да. Нет. То есть… - Кроули неопределённо махнул рукой, - Просто… гхм… ангел? Горлышко бутылки с тихим звоном коснулось края крошечной рюмки. - Понимаю. Бармен поставил перед ним блюдце с дольками лайма и солью и отошёл к дальнему концу стойки, от куда его уже подзывали. Кроули проглотил почти безвкусную жидкость и налил следующий шот, игнорируя лайм. Он не понимал ритуалов, которыми люди окружали пищу и алкоголь. На мгновение, ему стало почти тепло. Рядом кто-то оживлённо спорил о литературе. Странное место для таких разговоров. А, впрочем, какое ему дело? Главное, что пока молчит Пустота. Второй шот отправился вслед за первым. Потом ещё один. И ещё один. И ещё… Он сконцентрировался на музыке. Стук и пощёлкивание. Нарочито фальшиво захихикала электрогитара (или это синтезатор?), вступили низкие ноты какого-то ещё инструмента, который он не смог определить. Азирафель, наверное, узнал бы сразу. У них были разные вкусы, но ангел любил музыку не меньше, чем Кроули. Возможно, даже больше… Любил больше, чем Кроули… Он снова потянулся к бутылке, - «Слушать. Не думать. Не вспоминать…» “White on white translucent black capes, back on the rack…” Хриплый голос Питера Мёрфи вынырнул из инструментальной какофонии. Кроули знал эту песню. Он качнул головой в такт и тихо подпел: “Bela Lugosi’s dead…”

***

Причитания Роберта Смита о вечной и безусловной любви оборвались на полуслове. Спёртый воздух клуба прорезали духовые, и Дэвид Боуи начал звать Альфреда надеть красные туфли (которых у него, конечно, отродясь не водилось) и танцевать блюз. - Это было неожиданно. - Что? – Терри прекратил ковырять столешницу накладным ногтем и вопросительно посмотрел на него. - Музыка. Только что играли The Cure… - Да? Я не заметил. Может, диджей отвлёкся. Ты меня вообще слушаешь? - Если ты хотел поговорить по душам, надо было выбирать место потише, - Альфред отхлебнул виски, - я половину не слышу. - Так сделай усилие, ради старого друга! – Терри раздражённо хлопнул ладонью по стойке. Ноготь со среднего пальца отскочил и полетел на пол, - О тебе же забочусь! - Ладно, ладно, прости. На чём мы остановились? Терри понёс дальше свою чушь о том, как именно следует Альфреду устроить свою личную жизнь. Монолог изобиловал цитатами из книг по психологии (которые Терри любил, но редко дочитывал до конца) примерами из его собственного опыта, опыта его коллег и знакомых, массовой культуры и чёрт знает, чего ещё. Альфред мысленно перевел друга в беззвучный режим. Нет, он ценил Терри и даже, иногда, прислушивался к его советам. Но не в таких вопросах. Сейчас его болтовня служила просто уютным фоном. Успокаивающий «белый шум». Сделав ещё один глоток, он начал наблюдать за броуновским движением на танцполе. “…to fear your grace shall fall…” В свете разноцветных ламп, фигуры танцующих казались немного потусторонними. Костюмы, выглядевшие нелепо на магазинных манекенах при ярком свете дня, тепрь словно бы оживали, обретая кровь и плоть. Как-будто не люди надели их, просто чтобы весело провести вечер, а сама разномастная нечисть одолжила их тела. Нацепила людские обличия, как маски для своего ежегодного праздника. Кружась в обнимку, пронеслись две юные ведьмы, толкнув дёргающегося под музыку вампира. Барон Суббота покачивался рядом с оборотнем в каком-то одному ему слышном ритме. Поодаль, спотыкался о собственные ноги долговязый скелет. “…under the moonlight, this serious moonlight!…” Он задержал взгляд на одной из фигур под мерцающим софитом. Она двигалась странно, даже по меркам этого макабрического «бала». Большинство людей, танцуя, подчиняются ритму. Притопывают и качают головой на сильные доли, или интуитивно выбирают одну из музыкальных партий и следуют ей. Этот же, казалось, «вытанцовывал» каждую ноту, каждый звук и каждое слово. Всё его тело двигалось одновременно и, словно бы, в разных направлениях. Каждая конечность, каждый сустав жили своей жизнью. Это нельзя было назвать хорошим танцем. Это вообще едва ли было похоже на танец. Но, - неожиданно промелькнула мысль, - если бы музыка могла воплотиться в нечто видимое и осязаемое, она, должно быть, выглядела бы именно так. В движениях этого человека было что-то противоестественное. Что-то… демоническое? Видимо, это чувствовал не только Альфред, потому, что остальная «нечисть», толпившаяся в зале, казалось, опасливо расступалась перед «демоном», давая свободу его сплетающимся и расплетающимся ногам, широким взмахам рук, непредсказуемым шагам. Вперёд и влево. Назад, и снова резко вперёд. Вправо. Поворот. Наклон. Поворот... “…if you should fall…” Почти падение. “…into my arms…” Резко выброшенная вверх рука. “…and tremble like a flower…” И снова шаг. Запрокинутая назад голова. Поворот… “… let’s dance!” Альфред поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от танцпола. Музыка зазвучала громче и объёмнее, поглощая посторонние звуки, как-будто кто-то надел на него шумоподавляющие наушники. Поле зрения сузилось, размывая силуэты людей. Движения «демона», то рваные и ломаные, то плавно перетекающие из одного в другое, гипнотизировали. Заставляли следить за собой, ловя малейший жест. Поворот кисти. Вздёрнутое плечо... Искать смысл, словно танец был предназначен лично для него. Словно он был речью на языке, которым Альфред когда-то владел, но теперь забыл и вынужден был мучительно вспоминать. Почему это вдруг стало так важно – понять, о чём он? - Да твою ж! Из какого дерьма делают этот клей?! Возглас Терри выдернул Альфреда из транса. Наваждение спало. Он отвернулся от танцующего «демона» и взглянул на друга. Тот с досадой рассматривал очередной отвалившийся ноготь. - Ммм… Понятия не имею. Я, кажется, забыл даже школьную химию. - И как тебя с кафедры твоей ещё не выгнали, профессор хренов… - Даже не знаю, - Альфред пожал плечами, - возможно, дело в том, что это кафедра английской литературы... - Тем более! Какая может быть литература без химии? Ты Берроуза не читал? Берроуза Альфред читал. И был рад тому, что друг, наконец, закончил попытки научить его жизни (хотя бы на какое-то время). Он сделал «радио Терренс Смолл» погромче, и они заговорили о книгах. Где-то на периферии его сознания всё ещё крутилось воспоминание о странном танце. Бокалы опустели, и вновь наполнились.

***

Литературный спор рядом продолжался. Голоса зазвучали громче, и он смог уловить отдельные реплики, вырывающиеся из фонового шума. - Говори что хочешь, но ничего лучше «Осиной фабрики» он так и не написал! Резкий, немного хрипловатый голос. Тембр, пожалуй, можно было бы назвать приятным, если бы не срывающиеся высокие ноты. «Этому человеку нужно бросать курить,» - подумал Кроули, - «если он не хочет дребезжать, как алюминиевая кастрюля, ещё через десяток лет.» А, возможно, уже и поздно… Популярность табака – одна из многих вещей, которые Кроули ставил себе в заслугу в отчётах для Ада. И, как и в большинстве таких случаев, он был здесь абсолютно ни при чём. Человечество всегда опережало его в том, что касалось саморазрушения. - Вечно ты ведёшься на дешёвые провокации, Терри. «Шаги по стеклу» намного интереснее композиционно… В интонации второго собеседника угадывалась мягкая улыбка. Этот голос был чуть выше и чище, и звучал поставленным. Его обладатель, судя по всему, привык говорить на большую аудиторию. Диктор, возможно… Нет, скорее, в нём было что-то академическое. Он говорил размеренно и немного устало, редко повышая голос. Как-будто ему часто приходилось что-то объяснять. Доказывать, убеждать в чём-то тех, кто знал меньше него самого. Кроули вдруг стало любопытно, как выглядят эти странные люди, пришедшие поговорить о книгах в переполненный клуб в Хэллоуинскую ночь. Проглотив очередной шот текилы, он повернулся на звук. Они сидели отвернувшись от стойки. Обладатель хриплого баритона был одет в старомодный костюм вампира, навевавший мысли о чёрно-белых фильмах ужасов. Сходство с Белой Лугоши усиливали кустистые брови и зализанные назад волосы. Человек бурно жестикулировал, размахивая стаканом с виски. Жидкость плескалась через край, брызги летели, попадая на его брюки и плащ, но он, казалось, не замечал этого, увлечённый спором. Кроули мог видеть только спину и затылок второго. Тёмные кудри, слегка тронутые сединой. Из тех, которые будут торчать в разные стороны, как не укладывай. Слишком длинные, чтобы выглядеть опрятно и слишком короткие, чтобы их можно было зачесать назад. Человека явно раздражал этот беспорядок, потому, что он то и дело запускал в них руку, пытаясь пригладить. Это не помогало – волосы только сильнее пушились. Разноцветные огни подсвечивали кончики, создавая иллюзию свечения вокруг головы. Почти как… Это совсем не похоже на нимб, подумал Кроули, продолжая разглядывать цветные пятна, пляшущие над головой человека рядом с ним. Ангелы светятся изнутри. И излучают тепло… «Не все.» Не все… Этот человек не излучал тепло. Несмотря на «улыбающийся» голос, Кроули чувствовал в нём холод. Такой знакомый холод. И тоску - тоже слишком знакомую. Должно быть, и за ним везде таскается его собственная Пустота. И он так же тщетно пытается заткнуть её чем-то. Книгами. Музыкой. Другими людьми… Кроули с недавних пор научился замечать в людях эти невидимые зияющие раны - проломы, оставленные кем-то, прошедшим сквозь них. Он знал, что у большинства они со временем затягиваются. Иногда сами по себе, иногда – с чьей-то помощью. И знал так же, что ему самому не доступна эта роскошь. Его рана и его холод будут с ним всю предстоящую Вечность. Как боль в крыльях, сгоревших тысячелетия назад. Эта способность к лечению, к забвению - то, в чём он всегда завидовал людям. Что заставляло его тянуться к ним. У людей можно было одолжить её, хотя бы на время. Об них можно было согреться. “…it’s All Soul’s Day, I hear you say…” По-ведьмински верещала невидимая Сьюзи Сью. “…it’s All Soul’s Day and you’ve come to play…” Кроули сделал очередной глоток. “…for the lost ones, oh-oh-oh…” Он протянул руку к бутылке, уже наполовину пустой. “…the unadorned ones here today!…” Сосед резко повернулся. Рука с пустым бокалом описала в воздухе полукруг. Бутылка, возмущённо звякнув и расплёскивая содержимое, полетела за стойку. - Ох, чёрт! Я… простите…я… сейчас, закажу новую… Пальцы Кроули застыли в воздухе, по инерции всё ещё стремясь схватиться за горлышко. Он уставился на человека, пытающегося одновременно дотянуться до салфеток, вытереть стойку и позвать бармена. Пустота подняла голову. Пустота заговорила… Сверкающий фартинг в мягких пальцах. Ангел дует в закрытый кулак и демонстрирует тебе, что ладонь пуста. Ты знаешь, где сейчас монета - ты видел неловкое движение. Но ангел улыбается. Он предвкушает триумф. И ты, против воли, улыбаешься в ответ. Он делает вид, что достаёт фартинг из-за твоего уха. Монета выскальзывает из руки и летит на стол. Падает в твой бокал. Брызги на твоём пиджаке и на кремовой жилетке ангела... «-Ох!» Он пытается выудить монету из бокала, промокнуть скатерть. Замечает красные пятна на одежде, с досадой всплёскивает руками, задевая уже свой бокал. «-Проклятье!» Поднятые брови. Серые глаза умоляюще смотрят на тебя. Ты качаешь головой, не переставая улыбаться. Щёлкаешь пальцами. Пятна исчезают. Вино возвращается в бокалы. Ты тянешься к уху ангела, материализуя монету в своей руке. «-Спасибо…». Вы смеётесь. Тебе тепло. Так тепло… «Нет…» Если бы всё было так просто, да? Одно маленькое «демоническое чудо», и ангел позволяет тебе произнести первым то, что ты так давно собирался сказать. Спадает эта странная пелена с его глаз. Ты не слышишь его слов. Тех, которые разорвали тебя пополам. Которые породили меня. Не чувствуешь тот вкус на его губах. Кофе, сливки, миндаль. И что-то ещё. Какая-то странная горечь. Только тепло, и присущий ему запах озона и выпечки. И старых книг. «Прекрати!» Этот человек пахнет старыми книгами… Он продолжал разглядывать человека рядом с собой. Тот перестал суетиться в попытках исправить беспорядок, причинённый им. Теперь он тоже смотрел на Кроули. Рукав чёрной рубашки намок, опустившись в лужицу текилы – единственное напоминание о бутылке, стоявшей здесь пару мгновений назад. Карикатурно большой крест на груди, с подвесными ушками на обоих концах продольной перекладины. Тёмные глаза. Совсем не похожие на те. Морщинки у их внешних уголков, направленные слегка вверх. Этот человек явно привык много и искренне улыбаться. Сейчас, впрочем, он не улыбался. Выражение лица было виноватым. И ещё в нём, как показалось Кроули, читалось узнавание.

***

Бармен, ворча что-то себе под нос, собрал осколки и поставил на стойку новую бутылку и второй шот. - Нет-нет, мне не на…, - забормотал Альфред, но бармен уже исчез. Альфред взглянул на человека рядом с ним. И мгновенно узнал его - это был тот самый «демон», который завязывался узлами на танцполе какое-то время назад. Он стоял, положив локти на стойку и закинув согнутую в колене ногу на барный стул. Поза, которая никак не могла быть удобной, но почему-то выглядела очень естественной для него. В мерцающем свете Альфреду показалось, что миниатюрная змея, вытатуированная на скуле незнакомца, движется. Кольца перетекают одно в другое. Показывается и вновь пропадает крошечный раздвоенный язык. - Ещё раз прошу прощения, - Альфред виновато улыбнулся, глядя в жёлтые глаза с вертикальными зрачками (линзы, разумеется) – виски делает меня ещё более неуклюжим, чем обычно. Губы «демона» тронула ухмылка. - Тогда, возможно, стоит перейти на текилу? Пока здесь ещё осталась целая посуда. С этими словами, он протянул Альфреду рюмку, в которой уже плескался алкоголь. Альфред уставился на неё в странном замешательстве. Это был простой жест вежливости. Знак того, что этот небольшой инцидент исчерпан. Но он вдруг очень ясно почувствовал, что сейчас стоит перед выбором. “Buenas noches y adiós…” Все звуки, кроме музыки, снова отодвинулись на второй план. Как тогда, когда он наблюдал за странным танцем. И куда, чёрт возьми, делся Терри? “…hasta luego mis amigos…” Почему-то ему казалось, что что-то важное зависит от того, примет ли он сейчас эту прозрачную жидкость из рук незнакомца. И что-то внутри него говорило, что этого делать нельзя. Тёмная бровь над золотистым глазом вопросительно изогнулась. Змея на щеке подняла голову. Альфред понял, что ему всё это напоминало. Все эти демоны, змеи и предложения «вкусить» нечто, чего вкушать бы не стоило. В другом месте, при других обстоятельствах (и если бы он был чуть менее пьян), он бы рассмеялся такой ассоциации. «Тебе действительно на сегодня хватит, если ты уже путаешь душный клуб с Райскими кущами» - хихикнул голос в его голове. Сейчас ему, почему-то, не было смешно. Было немного страшно. И, пожалуй… любопытно? В детстве, читая сцену искушения из Ветхого Завета, маленький Альф не мог понять, что же такого страшного было в том, что люди съели то несчастное яблоко? Ни родители, ни учителя так и не смогли ему это объяснить. Он понимал, как и почему работали Заповеди. Свод самых базовых правил, облегчающих совместное существование людей. «Не делай другим того, чего не хотел бы себе». Простой и понятный принцип. Однако в этой истории с яблоком всё, казалось, упиралось в простое ослушание. Было сказано «нельзя». Значит, нельзя. Можно всё, что угодно, кроме этого. Но разве это не естественное свойство людей – сильнее всего хотеть именного то, что нельзя? Он потянулся к блюдцу с солью, стоящему рядом. Высыпал щепотку на тыльную сторону ладони между указательным и большим пальцами. “…See you in Heaven or see you in Hell…” Взял шот из руки «демона». Приподнял его, всё ещё глядя в жёлтые глаза (интересно, какие они на самом деле?). “…All will be leveled,” Резкий вкус соли на языке. “…All will be well!” Глоток. Жидкий огонь покатился вниз, преследуемый кисловатой горечью лайма. “…Bailamos!” «Демон» посмотрел на него с интересом. - Зачем ты это сделал? - Что? Взял у тебя шот? - Нет, я про… - он махнул в сторону блюдца с солью, - вот это. - А, это. - Альфред удивлённо приподнял бровь, - То есть, ты начинаешь уже вторую бутылку текилы и не знаешь, как её пьют? - Ну… Как и всё остальное? Наливают и пьют… - голос собеседника звучал неуверенно. Альфред не смог сдержать улыбку. А ведь секунду назад ему казалось, что перед ним сидит некое потустороннее существо. Загадочное, мудрое и древнее, как сам мир. «Библейский искуситель», ни больше, ни меньше. Сейчас, он видел только человека средних лет, в слегка нелепом костюме, собранном, возможно, в последний момент из того, что валялось в шкафу. Пришедшего сюда, как и он сам, просто потому, что не хотел проводить Хэллоуин в одиночестве. И потому, что здесь играет музыка, напоминающая ему о лучших временах. Альфред оглянулся, ища глазами Терри, но тот куда-то исчез. Наверное, вышел на улицу курить – подумал он, и снова повернулся к своему неожиданному собутыльнику. Тот морщился, жуя дольку лайма. Запил её глотком текилы, и с сомнением уставился на соль. Альфред протянул руку для запоздалого знакомства: - Альфред. И это делается не совсем так. Тонкие пальцы слегка сжали его ладонь. - К…кхм… Энтони. И как же? - Сначала – соль.

***