Часть 1

Тишина королевского леса подступала к самому сердцу Пита, густая и зеленая, как мох на древних камнях. Он сидел у подножия дуба-великана, спина прислонена к шершавой коре, раскрытая книга на коленях ловила солнечные зайчики, пробивавшиеся сквозь купол листьев. Страницы шелестели под его пальцами, шепча истории о дальних странах и давних временах, куда уносились его мысли. В тетради, прижатой к обложке, рождались строчки – неловкие, как птенцы, пытающиеся взлететь, но искренние. Стихи о шепоте ручья, о грусти облаков, о тихой пустоте, что иногда наполняла его с тех пор, как он узнал, что мамы нет, и она никогда не увидит, как он вырос. Чернильная клякса расплылась рядом со словом «одиночество», словно эхо его собственного настроения. Он вздохнул, отложив перо, и просто смотрел вверх, где ветви сплетались в живой, дышащий свод, пытаясь уловить тот неуловимый покой, который дарил только лес. В это же время, за высокими стрельчатыми окнами дворца Терапаньякун, Вегас склонился над дубовым столом, заваленным пергаментами. Тяжелая печать с фамильным драконом лежала рядом, холодная и безмолвная. Отчеты, прошения, донесения – нескончаемый поток обязанностей, давивший, как корона на висках. Его перо выводило резкие, точные строки – приказы, резолюции, отказы. Лицо было каменной маской, лишь легкая тень усталости в уголках глаз выдавала напряжение. Мысли, как стервятники, кружили над прошлым: жесткие уроки отца, холод пустых коридоров детства, вес груза короны, принятой слишком рано. Бущее виделось чередой таких же столов, таких же пергаментов, такой же ледяной ответственности. Он откинулся в кресле, пальцы сжали переносицу. Холодный, справедливый, харизматичный король – маска, приросшая к лицу прочнее любой венецианской. Лишь мысль о Макао – его свете, его глупой улыбке, его неистребимом жизнелюбии – вызывала едва заметное, почти болезненное тепло где-то глубоко внутри. Для него одного лед мог растаять. Дверь кабинета распахнулась с такой неистовой энергией, что даже Вегас вздрогнул, мгновенно снова надев маску невозмутимости. – Вегас! – Макао ворвался в комнату, как ураган в бархатных штанах, его глаза сияли азартом. – Здесь так скучно! Все ходят по струнке, боятся слово лишнее сказать. Ты сам как статуя на постаменте! Надо что-то делать! Вегас поднял бровь, изучая младшего брата. – "Делать"? У тебя, Макао, всегда есть идеи. Обычно весьма... шумные. – Бал! – выпалил Макао, подпрыгивая на месте. – Большой, роскошный бал! Маски, свечи, музыка! Чтобы все забыли о своих кислых лицах, потанцевали, посмеялись! Как в старые времена, помнишь? – Помню, – сухо ответил Вегас, мысленно прикидывая расходы и логистику кошмарного масштаба. – Балы – это не только веселье, Макао. Это политика, это демонстрация силы, это... – Это жизнь! – перебил его Макао, делая большие глаза. – Пожалуйста, брат? Для меня? Чтобы я не зачах окончательно от тоски? Вегас смотрел на него. Видел неподдельный энтузиазм, ту самую искру, которую он так хотел в нем сохранить. Строгость боролась с той самой глупой нежностью, которую вызывал только Макао. Он вздохнул, звук был похож на шелест пергамента. – Хорошо. Бал. Но... – он поднял палец, видя, как лицо Макао озарилось победной улыбкой. – Ты будешь отвечать за часть организации. И вести себя прилично. Никаких дурацких выходок. – Клянусь! – Макао чуть не подпрыгнул до потолка. – Все будет идеально! Ты увидишь! Самый великолепный бал в истории королевства! И понеслось. Дворец Терапаньякун, обычно дышавший спокойствием власти, превратился в гигантский муравейник. Сотни свечей заказаны и аккуратно сложены в кладовых, их восковой аромат уже витал в воздухе, смешиваясь с запахом полированного паркета и пыли, поднятой с ковров. Гобелены и шторы сняты для выбивания, обнажив старые стены, которые вскоре должны были заблистать. Портные осаждали апартаменты знати, шелестя образцами бархата, шелка, кружев. Звуки настраиваемых инструментов – скрипки, виолончели – эхом разносились по пустым пока залам, пробуждая предвкушение. Макао носился как угорелый, отдавая противоречивые распоряжения, споря с главным церемониймейстером, заказывая тонны цветов и сладостей. Его смех и возбужденные крики стали новым саундтреком дворца. Вегас наблюдал за этой суетой со своей обычной отстраненностью, стоя у окна кабинета. В руке он вертел простую черную полумаску, только что доставленную мастером. Его взгляд был устремлен вдаль, но видел не парк, а грядущее море масок, фальшивых улыбок, обязательных речей. И где-то там, в этом золотисто-коричневом мареве, которое создавал неутомимый Макао, таилось смутное, необъяснимое чувство... ожидания? Или просто еще одна обязанность в череде бесконечных дел? Он нахмурился, пальцы сжали края маски. Бал приближался неумолимо, как тот самый вальс, готовый увлечь всех в свой гипнотический водоворот. А в лесу, у старого дуба, Пит дописывал строчку о том, как грустно танцуют осенние листья, еще не зная, что скоро ему предстоит кружиться в самом настоящем вальсе под сводами королевского дворца.

***

Волна подготовки к балу, поднятая Макао, докатилась и до соседних королевств. Гонцы с золочеными приглашениями помчались во все стороны. Одними из первых откликнулись из королевства семьи Кинна Тирапаньякуна. Кинн, в свои 29 лет уже твердой рукой, правивший своим доменом, получил приглашение с легкой усмешкой. Вегас и балы? Это звучало почти нелепо. Но мысль увидеть кузена, пусть и вечно подтянутого и холодного, а заодно и его неугомонного брата Макао, плюс возможность вырваться с Поршем из рутины – перевесила. Порш, 25-летний ураган в человеческом обличье, узнав новость, чуть не подпрыгнул до потолка их опочивален. – Бал у Вегаса! Маски! – он схватил Кинна за руки, закружив его. – Надо срочно заказывать костюмы! Самые вызывающие! Анакин, ты слышишь? – это прозвище, «Анакин», вылетало у Порша обычно в моменты особого возбуждения или легкой досады на мужа. Кинн только вздохнул, но в глазах мелькнула теплая искорка – скучать с Поршем точно не приходилось. Он знал, что его супруг может набедокурить (и, скорее всего, набедокурит), но эта энергия была частью его обаяния. С ними, конечно, ехали Порче Киттисават, 22-летний младший брат Порша, и его муж, Ким Тирапаньякун, 26-летний младший брат Кинна. Порче, настоящий ангел с добрыми глазами и тихим голосом, волновался. Большие балы – не его стихия. Но рука Кима в его руке была твердой и успокаивающей. Ким, обычно равнодушный ко всему, что не касалось его музыки, книг или самого Порче, в присутствии мужа преображался. Его ледяной взгляд таял, скулы смягчались едва заметной улыбкой, а голос становился тише, нежнее. Для Че он был не замкнутым принцем, а «ласковым котом», как часто говорил Порче. Ким лишь кивал на приглашение, его мысли уже были заняты тем, как уберечь Порче от шума и толпы. Не мог пропустить событие и Танкхун Терапаньякун, 32-летний старший брат Кинна и Кима. Услышав новость, он закатил глаза так театрально, что его верные тени – телохранители Арм и Пол – едва сдержали смех. – Бал? У этого ледяного изваяния? – Танкхун закутался в невидимую мантию. – Да он там всех усыпит своей царственностью! Ха! Но... малыш Порче едет? – его тон мгновенно сменился на теплый и заботливый при упоминании младшего Киттисавата. Танкхун обожал Порче, видя в нем родственную светлую душу, и всегда был на стороне Порша в его бесконечных баталиях с Кинном. За его эксцентричным, почти сумасшедшим фасадом скрывался острый ум и глубокая, почти отцовская забота о младших братьях. – Ладно, поеду! Надо же поддержать малыша и понаблюдать за цирком! Арм, Пол! Готовьте мою самую... осознанно-безумную мантию! – Арм, умный и сдержанный, лишь кивнул, уже продумывая логистику, а веселый Пол тут же начал предлагать самые нелепые варианты аксессуаров. Главный телохранитель Кинна и Порша, Биг, воспринял поездку как рутинную задачу, но с нюансом. С Кинном он был предельно собран и профессионален: – Маршрут проложен, меры безопасности усилены, Ваше Высочество. С Поршем же мог позволить себе дружескую ухмылку: – Готов к хаосу, Ваша Светлость? Ставлю десять золотых, вы устроите сцену до полуночи. Ноп, телохранитель Кима, был тенью своего хозяина – молчаливый, внимательный, его взгляд постоянно скользил по окружению, оценивая угрозы для Кима и, главное, для Порче. И, наконец, был Тэ, давний друг Кинна и Порша, милый, вечно что-то роняющий или спотыкающийся, но обладавший невероятно цепким взглядом на моду. Его неуклюжесть только подчеркивала его доброту. Узнав, что едет в королевство Вегаса, где будет Макао, Тэ вдруг стал очень тщательно гладить жилетку, а на щеках выступил легкий румянец.

***

И вот, в назначенный день перед балом, кортежи начали прибывать ко дворцу Терапаньякун. Первыми подкатили кареты Кинна и Порша. Порш выскочил первым, его яркий костюм (уже слегка помятый с дороги) и задорная полумаска контрастировали со сдержанной элегантностью Кинна, который вышел следом, поправляя перчатку. – Вегас! – крикнул Порш, еще не видя хозяина, но точно зная, что тот где-то наблюдает. – Готовь шампанское и терпение! Биг занял позицию чуть позади и сбоку, его взгляд сканировал подъезд. Следом прибыли Ким и Порче. Ким вышел строгий и сосредоточенный, но его рука немедленно нашла руку Порче, когда тот ступил на землю. Порче огляделся с тихим восхищением, его глаза сияли. – Огромный... – прошептал он, глядя на дворец. Ким лишь слегка сжал его пальцы в ответ: – Ничего. Я рядом. Ноп замер в двух шагах, его присутствие было почти неощутимым, но надежным. Затем подъехала карета, из которой сначала вывалился, весело хохоча, Пол, потом вышел невозмутимый Арм, а затем... появился Танкхун. Он был облачен в нечто столь же роскошное, сколь и нелепое, с перьями невиданной птицы на плече и маской, закрывавшей пол-лица. – Дворец Терапаньякунов! – провозгласил он, раскинув руки. – Падишахи скуки и протокола! Где мой племянничек Макао? И малыш Порче? Арм, Пол, не стойте как истуканы, несите мои дары! Арм потер переносицу, а Пол с энтузиазмом начал выгружать какой-то загадочный сверток. Последним, чуть смущенно, подошел Тэ, поправляя идеально сидящий, но слегка перекошенный в дороге, жилет. Его взгляд сразу же начал искать Макао, а увидев того, выбежавшего встречать кузенов с сияющей улыбкой, Тэ замер, и румянец на его щеках стал явным. Вегас, наблюдавший за прибытием гостей с высокого балкона, сжал руки за спиной. Шум, смех, яркие краски – все это вторгалось в его упорядоченный мир. Его взгляд скользнул по веселящемуся Поршу, по нежно держащимся за руки Киму и Порче, по эксцентричному Танкхуну и его верным шутам-телохранителям, по смущенному Тэ... и где-то там, в тени колонн, он мельком заметил тихую фигуру Пита, скромно помогавшего слугам с размещением дорожных сундуков. Юноша с книгой и стихами в душе посреди этой пестрой знати. Контраст был разительным. Вегас почувствовал знакомую тяжесть ответственности – за брата, за королевство, а теперь и за этот грядущий бал с его непредсказуемыми гостями. Но где-то очень глубоко, подо льдом, шевельнулось что-то... любопытство? Или просто предчувствие грядущей головной боли? Он глубоко вдохнул воздух, уже пахнущий воском, цветами и чужими духами, и развернулся, чтобы спуститься и исполнить роль гостеприимного хозяина. Бал начинался.

***

Последние часы перед балом превратили дворец в эпицентр контролируемого (и не очень) безумия. Воздух гудел от десятков голосов, смешиваясь с лязгом посуды, шелестом крахмальных скатертей и настойчивыми нотами камерного оркестра, репетировавшего в Большом Зале. Запахи! Сладкая пудра кондитеров, терпкий дымок жареного мяса, ваниль и корица из пекарни, резкий запах полироли для паркета и едва уловимый, но вездесущий аромат горящего воска – все это сливалось в густой, дурманящий коктейль. Слуги в накрахмаленных передниках носились, как угорелые, по бесконечным коридорам. Одни несли горы белоснежного белья, другие – тяжелые подносы с хрустальными бокалами, ловко лавируя между малярами, поправляющими позолоту на рамах, и горничными, вытиравшими последние пылинки с люстр. Из кухонь доносился оглушительный грохот кастрюль, взбивателей сливок и властные окрики главного повара. Именно в этот вихрь, как яркий экзотический цветок, впорхнул Порш. Ему быстро наскучили апартаменты, где Кинн с Бигом обсуждали что-то скучное про безопасность. Обойдя сонных телохранителей (Ноп дремал у дверей Кима и Порче, Арм и Пол были втянуты Танкхуном в «осознанную ревизию» запасов шампанского), Порш отправился на разведку. Его привлек тихий уголок зимнего сада, примыкавшего к бальной зале. Там, в ажурном кресле под сенью огромного фикуса, сидел Пит Понгсакорн. На коленях у него лежала книга, а в руке – карандаш, которым он что-то быстро помечал на полях. Его спокойствие было островком в бушующем море суеты. – Эгегей! – Порш подскочил к нему, нарушив тишину, как хлопок пробки. – А кто это у нас тут прячется от всеобщего веселья? Книжный червь в естественной среде обитания? Пит вздрогнул, уронив карандаш. Его большие глаза, полные сначала испуга, а затем растерянности, уставились на ярко улыбающегося Порша. – Я… я просто… помогаю, где могу, – пробормотал он, нагибаясь за карандашом. – Помогаешь? Читая книжку? – Порш уселся на подлокотник кресла без приглашения, заинтересованно склонив голову. – Интересная стратегия! Я, Порш, кстати. Муж того самого важного типа Кинна, который сейчас там с Вегасом хмурит брови. А ты? – Пит… Пит Понгсакорн, – представился юноша, все еще немного смущенный. – Сын сенешаля его величества. – Пит! Отличное имя! – Порш хлопнул его по плечу. – Значит, ты местный! Отлично! Скажи, Пит, а тут есть места, где можно спрятаться от всей этой мишуры и не быть растоптанным официантом с горой тарелок? Кроме этого, конечно, – он кивнул на кресло. Неожиданная непосредственность Порша растопила ледок смущения Пита. Он робко улыбнулся: – Есть маленькая терраса за восточной галереей… Там редко кто бывает. И вид на розовый сад. – Терраса! Розы! Идеально! – Порш сиял. – Ты, Пит, явно ценный источник информации. Значит, будешь моим гидом по укромным уголкам этого каменного чудища! Идем, покажи эту террасу! А то Кинн скоро хватку начнет искать, а я тут с тобой культурно беседую! Порш вскочил, протягивая руку Питу. Тот, немного ошарашенный, но уже заинтригованный этой неугомонной личностью, взял ее. Книга осталась на кресле, а два таких разных молодых человека – один, как фейерверк, другой, как тихий огонек – отправились вглубь дворца, скрывшись за дверью галереи. Начало неожиданной дружбы было положено. Тем временем, в другом крыле дворца, в отведенных ему покоях, Тэ боролся с собственным небольшим кризисом. Он тщательно готовил костюм для бала – элегантный камзол глубокого синего цвета с серебряным шитьем. Все шло хорошо, пока он не решил поправить отворот рубашки… острым перочинным ножом, который почему-то оказался под рукой. Неловкое движение – и лезвие скользнуло по подушечке большого пальца. – Ай! Черт возьми! – вырвалось у Тэ, что было для него несвойственной резкостью. Он сунул порезанный палец в рот, чувствуя солоноватый привкус крови и досаду. На идеально отглаженной манжете рубашки уже проступило маленькое, но зловещее алое пятнышко. – Идиот… Совсем идиот… – тихо ругал он себя, роясь в дорожной аптечке одной рукой. В этот момент мимо его открытой двери проходил Макао. Он нес какие-то свитки для брата, но услышал сдержанное ворчание. Любопытство (и врожденная доброта) взяли верх. Он заглянул в комнату. – Пи'Тэ? Все в порядке? – спросил Макао, видя расстроенную фигуру друга, сосущего палец и с тоской глядящего на рубашку. Тэ вздрогнул и выпрямился, быстро убрав руку за спину, как пойманный школьник. – Макао! Да, да, все отлично! Просто… мелкая неурядица, – он попытался улыбнуться, но получилось натянуто. Макао, игнорируя отговорки, шагнул внутрь. Его взгляд сразу упал на кровавое пятно на белоснежной ткани. – Ой-ой, – с искренним сочувствием протянул он. – Порезался? Покажи. Тэ, покраснев, неохотно протянул порезанный палец. Ранка была небольшая, но кровоточила. – Глупость… Рубашку испортил, – пробормотал он. – Рубашка – ерунда, – отмахнулся Макао с непривычной для него серьезностью. – Главное – палец. Сейчас. – Он ловко взял аптечку у Тэ из рук. – У меня с детства опыт, сам Вегас говорил, что я вечно разбитый. Йодом потерпеть придется, зато не загноится. Макао действовал уверенно и аккуратно: продезинфицировал ранку (Тэ лишь слегка поморщился), наложил маленький кусочек ваты и лейкопластырь. Все это время он что-то весело болтал о том, как однажды Вегас, пытаясь его перевязать, замотал ему всю руку бинтом, как мумию. – Готово! – объявил Макао, закрепляя пластырь. – Как новенький! А рубашку… – он хитро подмигнул, – …отдай горничным. Скажи, это я виноват, зацепился за тебя со своими свитками. Они выведут пятно за пять минут, у них волшебные снадобья! Тэ смотрел на аккуратно перевязанный палец, потом на улыбающегося Макао. Смущение сменилось теплой волной благодарности. – Спасибо, Нонг, – он сказал искренне. – Ты… настоящий спаситель. И за рубашку спасибо. Не хотел портить такую красивую вещь к балу. – Его взгляд встретился со взглядом Макао, и в нем промелькнуло что-то большее, чем просто признательность. – Пустяки! – Макао махнул рукой, но легкий румянец тронул его скулы. Он вдруг осознал, как близко они стоят. – Эм… мне еще к Вегасу… со свитками… – он поспешно поднял забытые было пергаменты. – Удачи с подготовкой! Увидимся на балу! И он почти выбежал из комнаты, оставив Тэ с перевязанным пальцем, улыбкой на лице и странно учащенным сердцебиением. Крошечное пятнышко крови на рубашке вдруг стало не досадной помехой, а… памятным знаком. А внизу, на кухне, Танкхун с Армом и Полом «инспектировал» десерты, пробуя все подряд и громко объявляя о «недостатке сахара» в безе. Кинн пытался отловить Порша, чтобы напомнить о приличиях, но тот, ведомый Питом, уже исчез в лабиринте дворца. Ким и Порче нашли тихий уголок в библиотеке, где Че показывал Киму старинный атлас, а Ким, забыв о мире, смотрел не на карты, а на освещенное мягким светом лицо мужа. Вегас, стоя у окна своего кабинета с уже надетой черной полумаской (репетируя образ), наблюдал за последними приготовлениями во дворе. Его взгляд был отрешенным, но пальцы нервно перебирали край бархатной маски. Скоро начнется его бал. Скоро начнется вальс. Скоро он увидит, как эти золотисто-коричневые тени оживут под мерцанием тысяч свечей. И где-то там, в этой толпе, будет и тихий сын сенешаля с его грустными глазами… и его неугомонный брат, уже втянувший кого-то в свои авантюры. Вегас глубоко вдохнул. Шоу должно начаться. Порш не отпускал Пита ни на шаг после их знакомства. Он таскал его за собой по дворцу, показывая "секретные" проходы (которые знали все слуги), комментируя подготовку с позиции эксперта по веселью и постоянно подкармливая украденными с кухни пирожными. – Вот видишь, Пит, – рассуждал Порш, ловко уворачиваясь от официанта с башней бокалов, – жизнь – это не только книги и грустные вздохи у окна! Это авантюра! Шум! Блеск! И особенно – эффектные входы! А у тебя, дружище, потенциал для входов просто космический! Ты просто спрятан под слоем... ну, знаешь, скромности. Пит только краснел и пытался возражать, что ему и так хорошо, но Порш был неумолим. Он решил подключить тяжелую артиллерию – своего любимого "дядьку"Танкхуна. Найдя того в Гобеленовом зале, где Танкхун с важным видом оценивал акустику, постукивая тростью по стенам, Порш втащил за руку смущенного Пита. –Танкхун! Смотри, кого я нашел! Наш местный кладезь мудрости и тишины – Пит Понгсакорн! Сын верного сенешаля! – объявил Порш с пафосом. Танкхун обернулся, его эксцентричная маска слегка съехала набок. Он пристально посмотрел на Пита своими проницательными, вопреки всему, глазами. Взгляд был не оценивающим, а... теплым, заинтересованным. – Пит? – Танкхун сделал шаг ближе, отодвинув трость. – Пит... Да, слышал. Сын почтенного Понгсакорна. Тот, кто знает, где спрятаны лучшие книги и самые тихие уголки. – Его тон внезапно сменился с театрального на невероятно мягкий, почти отеческий. – Подойди, малыш. Не бойся. Я не кусаюсь. Ну, если только очень аккуратно и по предварительной договоренности. Пит, ошеломленный таким обращением от старшего принца, робко шагнул вперед. Танкхун взял его подбородок аккуратными пальцами (к ужасу стоящего чуть поодаль Арма), слегка приподняв лицо Пита. – Глаза... – прошептал Танкхун задумчиво. – Глубокие. Умные. И грустные. Как у того птенца, что выпал из гнезда у меня на балконе в прошлом году. Помнишь, Порш? Мы же его выходили! – Он отпустил Пита и вдруг обнял его за плечи, совершенно не церемонясь. Пит замер от неожиданности. – Вот и тебя, малыш, нужно немного... выходить! На свет! На бал! Порш прав, тысячу раз прав! Ты не должен прятаться! – Именно! – подхватил Порш, сияя. – И мы решили, что Пит должен сиять на балу как настоящая звезда! Нужен образ! Убойный! Чтобы все ахнули! Особенно... – Порш многозначительно подмигнул Танкхуну, – ...некто в черной маске. Танкхун засмеялся, звук был громким и искренним. – О, малыш! Ты попал в самые правильные руки! Порш и я – эксперты по ослепляющим появлениям! Арм! Пол! – он кликнул своих верных телохранителей. – Мобилизуем все ресурсы! Нужно найти для Пита... не просто костюм. Облачение! Нечто между принцем и таинственным незнакомцем! Идея есть! Идем! И началось великое перевоплощение. Танкхун, Порш, Арм и вечно восторженный Пол, буквально взяли Пита в осаду. Они ворвались в кладовые дворцового гардероба, где хранились старинные наряды прошлых эпох. Ткани летали в воздухе: бархат, парча, шелк. Танкхун, отбросив маску сумасшедшего, руководил процессом с видом истинного художника. – Нет, этот бордовый слишком мрачен! Ищем что-то... теплое! Золотистое! Как спелый персик! Ага! Вот! Этот оттенок шампанского! Бархат! – Танкхун вытащил роскошный отрез ткани цвета теплого золота с легким персиковым отливом. – Идеально для твоей кожи, малыш! Пол, бери ножницы! Арм, ищи выкройки эпохи Возрождения, что-то с четким силуэтом, но без излишней вычурности! Порш, аксессуары! Ленты, пряжки, может, цепочка? Что-то неброское, но элегантное! Пит стоял посреди этого хаоса, как манекен, позволяя прикладывать к себе ткани, крутить и вертеть. Его протесты тонули в потоке восторженных возгласов Порша "Он будет божественен!"и точных указаний Танкхуна "Плечи уже, манжеты удлинить!". Арм ловко орудовал иголкой и ниткой (оказалось, у него золотые руки портного), а Пол ассистировал, завороженно глядя на преображение. Наконец, настал момент истины. Пит вышел из-за ширмы. Он был одет в камзол и бриджи из того самого золотисто-персикового бархата. Костюм сидел безупречно, подчеркивая его стройную фигуру. Вырез жилета из кремового шелка смягчал образ. На шее – тонкая серебряная цепочка с небольшим кулоном в виде раскрытой книги ,последний штрих Танкхуна: "Чтобы помнил свои корни, малыш!". Волосы, обычно слегка растрепанные, были аккуратно уложены. Маска... Маска была простой, из темного серебра с легкой позолотой по краям, она не скрывала, а лишь подчеркивала его выразительные глаза и мягкие черты лица. – Ох... – выдохнул Порш, замерший с лентой в руках. – Пит... Ты... – Прекрасен! – закончил Танкхун, и в его глазах светилась неподдельная гордость и нежность, как будто он действительно помог своему птенцу опериться. – Смотри! – Он подвел Пита к большому зеркалу. Пит посмотрел на свое отражение и... не узнал себя. Тот скромный юноша в простой одежде, прятавшийся за книгами, исчез. В зеркале стоял кто-то другой. Достойный. Тайный принц бала. Легкий румянец залил его щеки, но в глазах, помимо привычной робости, появилось что-то новое – изумление и крошечная искра уверенности. – Вот это да... – прошептал Пит, касаясь бархата на рукаве. Ткань была невероятно мягкой под пальцами. – "Вот это да" – это еще мягко сказано! – вскричал Порш, обнимая его. – Вегас просто... Он... Он упадет! Обязательно! Или хотя бы бровью дернет! Обещаю! – Главное, малыш, – Танкхун положил руку ему на плечо, – чувствуй себя уверенно. Ты прекрасен. Иди и сияй. А мы... – он обменялся хитрющим взглядом с Поршем, – ...будем наблюдать за реакцией "некоторых лиц" с особым интересом.

В этот момент где-то вдалеке пробили первые часы, возвещая о начале бала. Гул голосов и первые аккорды оркестра стали доноситься из Большого Зала. Пит глубоко вдохнул. Его сердце бешено колотилось. Он шел на бал. Совершенно другим. И где-то там, среди масок и свечей, был король, чей ледяной взгляд он боялся и... почему-то ждал одновременно. Порш и Танкхун, довольные как слоненок с апельсином, повели его навстречу судьбе, или, как минимум, навстречу самому незабываемому балу в его жизни. Арм поправил галстук и последовал за ними, мысленно составляя отчет о "нештатной ситуации с переодеванием гражданского лица", а Пол уже фантазировал, как будет рассказывать эту историю Бигу и Нопу. Шоу начиналось.

***

Первые ноты вальса, томные и сладкие, как мед, заплелись в воздухе. Тысячи свечных огоньков дрожали в огромном зале, отбрасывая золотые блики на хрустальные люстры, позолоченные рамы и гладкий, как зеркало, паркет. Казалось, сам воздух искрился и переливался, сотканный из теплого света и тающих теней. Шелк и бархат нежно шелестели, а маски – загадочные, изящные, порой диковинные – скользили в полумраке, пряча лица и оставляя лишь обещание тайны в блеске глаз. В этот золотистый, дышащий вальсом поток, как яркая солнечная искра, впорхнул Порш, ведя за руку Пита. Сам Пит, в камзоле цвета спелого персика и теплого шампанского, казался ожившей страницей из старой сказки о заколдованном принце. Серебряная маска лишь подчеркивала его вдруг выпрямившуюся осанку и глубокий, чуть растерянный взгляд. Порш уверенно вел его сквозь пестрый лес гостей к тихому островку у высокого окна, завешанного темным, как вино, бархатом. Там, в уютном кругу родных душ среди моря чужих масок, собрались свои. Кинн в темно-зеленом, похожий на лесного владыку, негромко беседовал со своим невозмутимым тенистым стражем Бигом. Рядом, словно две половинки одного целого, стояли Ким в строгой черной полумаске и Порче. Ким внимательно слушал тихий рассказ Че, чья серебристая маска не могла скрыть его мягкой улыбки и сияющих, как звездочки, глаз. Их тихий страж Ноп растворялся в тенях, надежный и незримый. Танкхун, похожий на экстравагантную райскую птицу в наряде с перьями и диковинной вышивкой, оживленно жестикулировал, развлекая Тэ. Тэ в своем синем, словно ночное небо, камзоле слушал вежливо, поправляя безупречный галстук и украдкой бросая взгляды на вход. Его верные спутники, Арм и Пол, стояли чуть позади: один – спокойный и наблюдательный, другой – с восторгом впитывающий всю красоту бала. И вот, как свежий ветерок, к ним присоединился Макао, сияющий в наряде чуть менее строгом, но не менее прекрасном. Его взгляд сразу же нашел Тэ, и под маской тронул губы теплой улыбкой. Порш, сияя как фонарик, представил Пита кругу: – Смотрите, кого я нашел! – сказал он. – Наш тихий книжный волшебник – Пит! Мы с Танкхуном просто вдохнули в него бальную пыльцу! Кинн в темно-зеленом, похожий на дуб в сумерках, оценил Пита взглядом: – Рад видеть вас здесь, Пит. – сказал он. – Сияние вам к лицу. Пит поклонился, бархат камзола мягко шурша: – Спасибо, Ваше Высочество. – ответил он. – Заслуга Порша и принца Танкхуна. Танкхун, чьи перья колыхались при каждом движении, нежно сжал его плечо: – Пустяки, малыш! – воскликнул он. – Ты сам – ожившее солнышко! Мир ярче чернильных клякс, правда? Порче, его серебристая маска будто светилась изнутри, тихо добавил: – Ты похож на теплый закат... – сказал он. – Очень красиво. Ким рядом лишь слегка кивнул, его черная полумаска была повернута только к Че, но кивок был красноречивым. Тэ в синем, глубоком как полночь, улыбнулся: – Чудо, правда? – сказал он. – Великолепен! – его взгляд скользнул к Макао. Макао, не удержавшись, подмигнул Питу: – Держись, звезда! – сказал он. – Скоро начнется самое интересное! Пит пытался улыбаться, благодарить, чувствуя тепло от их слов. Он был здесь, среди них, принятый. Но сердце колотилось, как птица в клетке, под серебряной маской. Его взгляд снова и снова тянулся к высокому балкону напротив, где тени сгущались, а воздух казался гуще, тяжелее от ожидания. И вдруг – тишина. Не полная, но глубокая, как омут. Шепотки стихли. Музыка замерла на высокой ноте. Головы в масках повернулись к балкону, как цветы к солнцу. Даже свечи застыли в своем танце. Он появился. Вегас. Ночь и власть. Черный бархат его фрака поглощал свет, лишь золотая нить вышивки мерцала, как холодные звезды. Белоснежная рубашка слепила. Но главное – маска. Черный бархат, холодный и безупречный, как лед. Она скрывала верх лица, оставляя лишь резкий подбородок и глаза. Холодные. Острые. Как лезвия. Он смотрел на зал сверху, как король на свои владения. Не входил – являлся. Гости замерли, склонив головы. Он был центром этой золотой вселенной. Пит почувствовал, как земля плывет под ногами. Весь свет, весь шепот, весь воздух – все сжалось в одну точку. В этот темный силуэт. В эти глаза, медленно скользящие по толпе с ледяным безразличием. Его золотистый камзол вдруг показался слишком ярким, кричащим. Он хотел провалиться сквозь паркет. И тогда... взгляд Вегаса, скользивший как луч прожектора, остановился. Не на знати. Не на родне у окна. Он нашел его. Пита. В его сияющем, теплом камзоле цвета персика и шампанского. С серебряной маской и глазами, широко распахнутыми от ужаса и... чего-то еще. Ожидания? Надежды? Время застыло. Звуки исчезли. Остался только бешеный стук сердца Пита в ушах. Он видел, как те ледяные, всевидящие глаза сузились. Совсем чуть-чуть. Как в их глубине мелькнуло что-то... Удивление? Или интерес? Острый, как игла. Секунда. Две. Вегас не отвел взгляда. Его лицо за маской было каменным. Но в глазах – в этих зеркалах вечной зимы – что-то дрогнуло. Что-то живое. Поймавшее незнакомое сияние. Танкхун тихо сжал плечо Пита, его шепот был теплым и торжествующим: – Видишь? – сказал он. – Он тебя видит. Порш еле слышно ахнул рядом: – Да... – прошептал он. – Попался, ледяной король... Но Пит не слышал их. Он стоял, завороженный, пригвожденный к месту этим взглядом. Ледяным. Пронизывающим. Королевским. Первая нота нового вальса, томная и сладкая, прозвучала где-то далеко. Вегас медленно, неотрывно глядя только на Пита, сделал первый шаг с балкона. Шаг навстречу. Бал, его бал, только что обрел свою главную тайну, затянутую в золотистый бархат трепета. Мерцающий свет свечей окутывал зал золотистой дымкой, а вальс, томный и гипнотический, продолжал виться в воздухе, увлекая за собой пары в плавном кружении. Бал набирал силу, превращаясь в живой, дышащий организм из шелка, смеха и шепота. Пит, сначала робкий, постепенно оттаивал под теплыми лучами внимания новых друзей. Порш, неугомонный и яркий, то и дело тащил его в круг общих шуток, а Танкхун, отбросив экстравагантность, рассказывал ему забавные истории о прошлых балах, его голос звучал по-отечески тепло. Пит ловил восхищенные взгляды гостей, слышал обрывки комплиментов, доносящиеся сквозь музыку: "Кто этот юноша в персиковом? Божественно выглядит..." – прошептала одна дама веером. "Невероятное сочетание элегантности и свежести..." – заметил другой кавалер, кивая в сторону Пита. Даже суровый на вид Биг, стоящий позади Кинна, пару раз одобрительно склонил голову, глядя на преображенного сына сенешаля. Пит улыбался, отвечал, его движения стали свободнее, а в глазах, обычно грустных, загорелись искорки настоящей радости. Он чувствовал себя невидимым прежде цветком, который вдруг распустился под теплым солнцем этого вечера. Неподалеку разворачивалась другая, более трогательная сцена. Макао, обычно такой уверенный и жизнерадостный, вдруг замялся перед Тэ. Он несколько раз подходил и отходил, поправлял манжеты, пока наконец не сделал решительный шаг. Его уши под маской явно горели. – Тэ... – начал он, голос чуть дрожал от непривычной робости. – Не хочешь ли... то есть, если ты не против... может, станцуем? Этот вальс... он такой красивый... Тэ, чье лицо тоже вспыхнуло румянцем, широко улыбнулся, его глаза засветились счастьем. – Хочу! – ответил он сразу, слишком громко, и тут же смущенно прикрыл рот рукой. – Очень хочу. Макао сиял, как ребенок, получивший лучший подарок. Он осторожно взял руку Тэ, как будто держал хрупкую драгоценность, и повел его на паркет. Их танец был не самым искусным – Макао то и дело наступал Тэ на ноги, извиняясь и краснея еще больше, а Тэ, увлекшись, чуть не споткнулся о край ковра. Но это не имело никакого значения. Они смеялись над своими ошибками, их глаза не отрывались друг от друга, и каждая неловкость казалась лишь поводом для еще большей нежности. Макао все время что-то тихо говорил Тэ, наклоняясь ближе, и Тэ кивал, сияя, иногда отвечая что-то короткое, от чего Макао заливался счастливым смехом. Это был танец не умелых ног, а распахнутых сердец. Вегас, как и полагается королю, медленно обходил зал. Он отвечал на почтительные поклоны, обменивался с важными гостями краткими, выверенными фразами, его черная маска и безупречный фрак были воплощением царственного спокойствия. Но его путь, казалось, все время пролегал так, чтобы он мог краем глаза видеть тот золотисто-персиковый островок, где находился Пит. Он видел, как Порш обнимает Пита за плечи, громко смеясь над какой-то шуткой. Видел, как Танкхун что-то говорит ему, и Пит отвечает с улыбкой, которая теперь освещала все его лицо. Видел, как знатные гости, мимо которых он проходил, задерживали взгляд на юноше, перешептывались, явно восхищаясь. И каждый раз, когда это происходило, в груди Вегаса что-то неприятно сжималось. Холодное, колючее чувство, чуждое ему. Он отгонял его, как назойливую муху. Глупости. Просто он следит за порядком на своем балу, за тем, чтобы сын его верного сенешаля не попал в неловкое положение. Не более того. Его лицо за маской оставалось бесстрастным, но пальцы, сжатые за спиной, впивались в ладони перчатками. Когда Кинн, проходя мимо с бокалом вина, кивнул в сторону Пита и сказал с одобрением: "Твой книжный червь, Вегас, превзошел себя. Настоящее открытие вечера", Вегас лишь холодно кивнул в ответ, не глядя на кузена. "Да, преобразился", – сухо произнес он, и его собственный голос показался ему чужим, слишком резким. Он резко развернулся и направился прочь, к дальним колоннам, где тень была гуще, а навязчивое золотистое сияние не так слепило глаза. Но даже там он чувствовал присутствие того, кто нарушал его привычный ледяной покой. Музыка обволакивала их, томная и сладкая, как густой мед.. Рука Вегаса в белой перчатке приняла руку Пита – легкое, почти невесомое прикосновение, но от него по спине юноши пробежали искры. Другая рука короля легла ему на спину, чуть ниже лопаток, на талию – твердо, уверенно, но без давления, словно обозначая границы нового, неведомого пространства. И они двинулись. Первый шаг Вегаса был властным, не допускающим сомнений, он вел решительно, но Пит, к собственному удивлению, не споткнулся, не сбился. Его тело, еще минуту назад дрожащее от волнения, словно вспомнило забытый ритм, откликнулось на незримый импульс, идущий от этих сильных пальцев, от этого твердого каркаса, скрытого под черным бархатом. Они закружились. Не в бешеном вихре, а в медленном, гипнотическом вальсе. Золотисто-персиковый бархат Пита мерцал в полумраке их маленького островка погасших свечей, отражая редкие блики, как теплые угольки. Черный бархат Вегаса поглощал свет, делая его фигурой из самой ночи, но его движения были удивительно плавными, точными, лишенными привычной резкости. Он вел Пита по паркету с хищной грацией, но в этой грации появилась новая нота – сосредоточенность. Не на зале, не на королевском долге, а на том, кто был в его руках. Пит, подняв голову, смотрел не куда-то в сторону, а прямо на маску Вегаса, на ту узкую полоску лица, что была видна, и особенно – в глаза. Те самые ледяные глубины, что еще недавно пугали, теперь были прикованы к нему. И в них больше не было ни гнева, ни презрения, ни даже привычной отстраненности. Было пристальное внимание. Изумление? Вопрос? Или что-то более глубокое, что Вегас и сам не мог назвать? Пит забыл про страх. Забыл про званых гостей, про Порша и Танкхуна, наблюдающих с затаенным дыханием где-то на краю тени. Был только ритм вальса, томный и неумолимый, вплетающийся в стук его сердца. Было тепло руки Вегаса на его спине, сквозь тонкую ткань камзола. Было ощущение полета и абсолютной безопасности одновременно, странное сочетание, рожденное силой того, кто его вел. Он позволил себе расслабиться в этом ведении, довериться. Его шаги стали увереннее, легче, он чуть наклонился вперед, следуя за поворотом, и их тела на мгновение сблизились еще больше. Он почувствовал тепло, исходящее от Вегаса, уловил тонкий, холодный аромат его кожи, смешанный с запахом дорогого мыла и воска свечей. Вегас чувствовал эту перемену. Чувствовал, как дрожь в руке Пита сменилась уверенным ответом на его направляющее движение. Чувствовал легкое давление спины юноши на его ладонь – не сопротивление, а согласие, доверие. Это было ново. Непривычно. Его пальцы на спине Пита непроизвольно чуть сжались, притягивая его на долю секунды ближе в повороте. Он видел, как в глазах Пита, таких больших и выразительных за серебряной маской, отражался свет и что-то еще – не робость, а… очарование? Смелость? Это сияние, которое он заметил издалека, теперь было рядом, и оно было ослепительным. И эта мысль, вместо привычного раздражения, вызвала в нем что-то иное. Что-то теплое и незнакомое, шевельнувшееся глубоко под ледяным панцирем. Они кружились в своем маленьком мире, отгороженном от остального бала полутьмой и музыкой. Вегас вел с абсолютной точностью, его шаги были безупречны, но в них появилась непривычная плавность, почти нежность. Пит следовал за ним, как тень, но тень светлая, сияющая. Его золотистый камзол вспыхивал в движении, его улыбка, сначала робкая, теперь расцвела во весь рот, когда Вегас, ведя его через особенно сложный поворот, чуть наклонил голову, и их глаза встретились снова – уже без прежней пропасти. В этом взгляде, скользнувшем на мгновение, было что-то… признательное? Удивленное его собственным умением? Пит засмеялся тихо, счастливо, и этот смешок, чистый и легкий, словно звон хрусталя, пробился сквозь музыку прямо к Вегасу. И случилось невозможное. Уголки губ Вегаса под безупречной черной маской дрогнули. Едва заметно. Мимолетно. Но это была улыбка. Не привычная холодная усмешка, а что-то настоящее, теплое, возникшее на миг и тут же скрытое. Но Пит увидел. И его сердце забилось еще сильнее, уже не от страха, а от чего-то такого огромного и светлого, что не умещалось в груди. Они танцевали, две противоположности – ночь и рассвет, лед и пламя, власть и нежность, – сплетенные воедино гипнотическим ритмом вальса, и вокруг них, казалось, искрился сам воздух, заряженный тихим чудом этого неожиданного танца. Музыка вальса сменилась на что-то более оживленное, но Пит почти не слышал ее. Он стоял, слегка запыхавшийся, все еще чувствуя на спине тепло ладони Вегаса, а в ладони – призрачное прикосновение его перчатки. Его сердце колотилось, но теперь это был сладкий, головокружительный ритм. К нему сразу же подлетел Порш, сияя как тысяча солнц, и схватил за руки. – Ты видел?! Видел его лицо?! – восторженно зашептал Порш, чуть не подпрыгивая. – Он улыбнулся! Настоящая улыбка! Я видел! Танкхун, ты видел?! Танкхун, чьи перья величественно колыхались, подошел неспешно. Его обычная экстравагантность сменилась на глубокое, теплое удовлетворение. Он положил руку на плечо Пита, отстранив на мгновение восторженного Порша. – Видел, – сказал Танкхун тихо, его голос был мягким, как бархат Питового камзола. – Видел, малыш. Ты был великолепен. Как настоящая звезда, вышедшая на орбиту самой ночи. – Он слегка наклонился ближе, его взгляд стал проницательным, но невероятно добрым. – А что чувствуешь ты? Там, внутри? Весь мир перевернулся с ног на голову, да? – В его вопросе не было насмешки, только понимание и легкое любопытство. Пит глубоко вздохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Его пальцы нервно теребили край камзола. – Я... я не знаю, – признался он честно, его голос дрожал, но в нем звучало счастье. – Это было... как сон. Он... он смотрел. По-настоящему смотрел. И когда он вел... это было так уверенно. Я не боялся упасть. Вообще не боялся. – Он посмотрел на Танкхуна, и в его глазах стояли непролитые слезы потрясения и радости. – Спасибо вам. И Поршу. Без вас... я бы просто стоял у стены. Танкхун улыбнулся, и в этой улыбке было что-то очень мудрое и старое. – Мы лишь приоткрыли дверь, малыш, – сказал он. – Ты вошел в нее сам. Своим сиянием. Помни это. А теперь... – он кивнул в сторону, где Макао что-то оживленно рассказывал Тэ, явно делясь впечатлениями от их танца, – ...наслаждайся балом. Ты его заслужил. И, кажется, привлек внимание, которое не скоро отпустит. – Он многозначительно поднял бровь в сторону Вегаса, который отошел к колоннам, но его взгляд, скрытый маской, все еще, казалось, был направлен в их сторону. Вегас действительно стоял в тени колонны, его фигура была напряжена, как тетива лука. Он пытался восстановить контроль над дыханием, над мыслями, над этим странным, теплым беспорядком внутри, который оставил после себя танец с этим... сияющим юношей. К нему подошел Макао, оторвавшись от Тэ. Младший брат сиял, его маска не могла скрыть довольного любопытства. – Ну что, брат? – начал Макао, стараясь говорить негромко, но его голос звенел от возбуждения. – Как тебе наш книжный принц? Неожиданный поворот вечера, да? – Он подпер рукой бок, изучая Вегаса. – Я видел, как вы танцевали. Похоже, ты не разочарован? Он двигался хорошо, правда? Для книжного червя просто отлично! Вегас медленно повернул голову к брату. Его взгляд из-под черной маски был непроницаемым, но в уголках губ все еще чувствовалось напряжение от той мимолетной улыбки. – Он... адекватно следует, – произнес Вегас наконец, его голос был ровным, но чуть глуше обычного. – Не лишен чувства ритма. Для сына сенешаля. – Он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Его наряд... экстравагантен. Привлекает излишнее внимание. Макао засмеялся, коротко и звонко. – Экстравагантен? – переспросил он. – Брат, это же Порш и Танкхун постарались! Они его в феникса превратили! А внимание... – Макао наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного шепота. – ...или тебе не нравится, что внимание к нему приковано? Особенно со стороны... ну, знаешь, тех кавалеров? – В его глазах блеснул озорной огонек. Вегас резко выпрямился, его спина стала прямой, как клинок. – Не говори глупостей, Макао, – отрезал он холодно, но в его тоне прозвучала ложная нота, которую брат не мог не заметить. – Я слежу за порядком на моем балу. За тем, чтобы гости вели себя прилично. И чтобы... – он запнулся, ища нужное слово, – ...чтобы молодые люди не попадали в неловкие ситуации из-за неуместного наряда или внимания. – Конечно, конечно, – Макао кивнул с преувеличенной серьезностью, но усмешка так и играла на его губах. – Просто следишь за порядком. Понятно. – Он сделал паузу, наблюдая, как Вегас бессознательно сжимает и разжимает пальцы в перчатках. – Но знаешь что? Ты выглядел... по-другому. Там, на танцполе. Не таким... ледяным. Может, тебе стоит почаще следить за порядком именно так? – И, не дожидаясь ответа, который мог бы быть слишком резким, Макао легко отскочил назад, улыбаясь во весь рот. – Ладно, я к Тэ! Не скучай тут в тени! – И он растворился в толпе, оставив Вегаса наедине с его мыслями, которые теперь кружились еще быстрее, чем во время вальса. Вегас закрыл глаза на мгновение, пытаясь заглушить этот назойливый внутренний шум – смех Пита, ощущение его легкой руки, теплое сияние его камзола в полумраке, укол странной ревности при мысли о чужих взглядах. Глупость. Все это была глупость. Но почему тогда его рука все еще помнила точный вес Пита в повороте, а в ушах стоял его тихий, счастливый смешок? Он открыл глаза и снова нашел того, кто был источником этого беспорядка. Пит стоял чуть поодаль, разговаривая с Танкхуном и Поршем, его лицо все еще светилось, но теперь в его взгляде, мельком брошенном в сторону Вегаса, читалось не только восхищение, но и тихий, вопрошающий интерес. Бал продолжался, музыка лилась рекой, но между ними, сквозь шум и свет, уже была протянута незримая нить, и Вегас с удивлением и тревогой понимал, что не хочет ее обрывать. Свечи догорали, оставляя в воздухе горьковато-сладкий шлейф воска и уходящей ночи. Последние аккорды музыки растворились в тишине, сменившей гул голосов. Гости, усталые, но довольные, покидали зал, их шелестящие наряды и тихие смешки уносились в предрассветные коридоры дворца. Пит стоял у высокого окна, прислонившись к прохладному стеклу. Его золотисто-персиковый камзол казался теперь призраком роскоши в бледнеющем свете зари. Он смотрел в сад, где тени становились четче, а розы начинали просыпаться, все еще чувствуя на ладони призрачное прикосновение белой перчатки Вегаса и тяжесть его взгляда. – Ну что, малыш? – Танкхун подошел тихо, его экстравагантный наряд в утреннем свете выглядел немного потрепанным, но глаза светились теплом. – Мир все еще кружится? Или уже встал на место? Пит обернулся, улыбка тронула его губы. – Кружится, – признался он честно. – Но уже не так страшно. Спасибо вам. За все. Без вас и Порша... – Без тебя бы ничего не вышло, – перебил его Танкхун мягко, положив руку ему на плечо. – Ты был храбр. Сиял. И привлек именно то внимание, которого заслуживал. – Он кивнул в сторону террасы, где угадывалась высокая, строгая фигура Вегаса, беседующая с последними важными гостями. – Держи это сияние. Не прячь его обратно в книги. Хотя... – он хитро подмигнул, – ...библиотека тоже неплохое место для разговоров. Особенно тихих. Тем временем, на другом конце опустевшего зала, Кинн обсуждал что-то с Поршем, явно не торопясь укладываться. – Бал удался, Анакин, – Порш зевнул, развалившись в кресле, но глаза его блестели. – Но уезжать сейчас? Так рано? Вегас не обидится, если мы задержимся на пару дней? Парк тут шикарный, да и... – он кивнул в сторону, где Макао и Тэ убирали со стола забытые бокалы, явно помогая слугам, но больше – наслаждаясь обществом друг друга. – ...нашим юным влюбленным нужно пространство. Без карет и дорожной пыли. Кинн, наблюдая, как Макао что-то тихо говорит Тэ, а тот заливается румянцем и роняет салфетку, которую Макао тут же поднимает, их пальцы ненадолго соприкасаются, улыбнулся. – Думаю, Вегас не возражает. Особенно если это касается Макао. Договоримся. Пару дней отдыха здесь не помешают. – Он бросил взгляд на Кима и Порче, тихо сидевших рядом, голова Порче мирно лежала на плече Кима. – И им тоже.

***

Утро разливалось по дворцу золотым сиропом. После короткого сна и позднего завтрака (где Порш умудрился устроить мини-соревнование по поеданию круассанов с Макао, а Танкхун с важным видом дегустировал мармелад) компания разбрелась по тенистым аллеям парка. Ким и Порче нашли скамейку у пруда, где плавали важные карпы. Кинн с Бигом обсуждали что-то серьезное, но не спеша. Порш увлек Арма и Пола в «исследование» старой оранжереи, обещая найти экзотические фрукты. А Макао и Тэ шли чуть позади всех по главной аллее. Между ними было сантиметров тридцать, но ощущалось, как будто их связывает невидимая нить. Макао что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а Тэ слушал, улыбаясь, его неуклюжесть куда-то исчезла, когда он смотрел на Макао. – Вон там, за дубами, – Макао указал рукой, – есть поляна с земляникой. Дикая. Должна уже поспеть. Не хочешь... то есть, если тебе интересно... мы могли бы сходить? Прямо сейчас? – Голос его звучал чуть неуверенно, но глаза горели надеждой. Тэ засиял. – Хочу! – ответил он, забыв о сдержанности. – Очень! Я люблю землянику. И... и прогулки. С тобой. – Он покраснел, но не отвел глаз. Макао засмеялся, счастливо и легко, и его рука сама собой нашла руку Тэ. Не для помощи, а просто потому, что она была рядом. И они свернули с аллеи в тень старых дубов, их смех и тихие голоса затерялись в шелесте листвы. Вегас, стоя на балконе своего кабинета с утренними донесениями, наблюдал за этой мирной картиной в парке. Его взгляд скользнул по смеющейся паре Макао и Тэ, по спокойным фигурам Кима и Порче, по неугомонной группе Порша, исчезающей в оранжерее. И наконец, остановился на одинокой фигуре у дальнего фонтана. Пит. Он сидел на каменном бортике, не в своем золотистом камзоле, а в простой светлой рубашке, и... читал книгу. Знакомый образ, но что-то в нем изменилось. Осанка была прямее, лицо, повернутое к страницам, казалось спокойным, но не закрытым. Сияние бала сменилось тихим, внутренним светом. Вегас отложил пергамент. Холодная маска короля была снята, и в утреннем свете его лицо выглядело усталым, но менее суровым. В глазах, когда они снова нашли Пита, не было уже ни ледяного безразличия, ни бушующей ревности. Было... внимание. Глубокое, заинтересованное. Он вспомнил легкость, с которой Пит следовал за ним в вальсе, его тихий смех, доверие в глазах. Вспомнил и то колючее чувство, когда на него смотрели другие. Глупость. Но навязчивая. Внизу Пит поднял голову, словно почувствовав взгляд. Он посмотрел в сторону балкона. Их глаза встретились через утренний воздух, напоенный запахом трав и роз. Никаких масок. Никакой роскоши бала. Только два человека. Вегас не отвел взгляда. Пит тоже. Он не улыбнулся, не помахал. Просто смотрел. Спокойно. Без страха. С тем самым вопрошающим интересом, который появился у него после вальса. Вегас медленно кивнул. Едва заметно. Не приказ. Не одобрение. Просто знак. Знак того, что он видит. Что бал закончился, но что-то началось. Что сияющий юноша в персиковом бархате и тихий книжный червь у фонтана – одно лицо. И это лицо его... интересует. Он развернулся и ушел вглубь кабинета, оставив Пита наедине с книгой, утренним солнцем и новым, невероятно важным чувством, что впереди – не конец истории, а лишь первая глава чего-то нового и неожиданного. А где-то в парке звенел смех Макао, и Порш выбежал из оранжереи с криком "Нашел банан!", и день, начавшийся после волшебного бала, обещал быть просто... замечательным. Дни в замке Терапаньякунов текли медленно и сладко, как густой мед. Солнечный свет заливал парк, где Порш и Пит превратили поиск дикой земляники в шумное приключение, их смех звенел среди кустов, а ягоды чаще оказывались на щеках, чем в корзинке. Танкхун, отбросив перья и пафос, стал для Пита неожиданным источником тепла и странной мудрости. Он мог усадить юношу в тени старого дуба, угостить прохладным лимонадом и рассказать историю такую же причудливую, как его наряды, но в которой всегда сквозила нежная забота. "Ты, малыш, как этот нераспустившийся бутон," – говорил он, указывая на розу. – "Сила внутри есть, красота – тоже, только распускаться боишься. Не бойся. Солнышко для всех светит." Вегас появлялся эпизодически, как тень от облака. Он мог пройти по террасе мимо, когда Пит сидел с книгой, и их взгляды встречались – недолго, но достаточно, чтобы воздух между ними сгущался. Иногда он бросал короткую фразу, сухую, но лишенную прежней ледяной отстраненности. "Книга интересная?" – мог спросить он, останавливаясь на мгновение. И Пит, запинаясь, отвечал что-то о сюжете, чувствуя, как жар разливается по щекам под этим пристальным, оценивающим взглядом. "Сенешаль ваш, отец ваш... он хорошо служит. Добросовестно," – как-то бросил Вегас, проходя мимо, и Пит поймал едва уловимую нотку... уважения? Это было ново. Эти мимолетные пересечения, эти взгляды, полные немого вопроса и нерастраченной силы, стали для Пита тихим, трепетным ожиданием дня. Даже Макао и Тэ расцвели. Их робкие улыбки сменились открытым счастьем. Они гуляли по парку, держась за руки, Макао что-то шептал Тэ на ухо, отчего тот заливалcя румянцем и тихо смеялся. Их легкость была заразительной, как весенний ветерок. Кинн с Поршем наблюдали за ними с террасы, Кинн – с привычной сдержанной нежностью, Порш – с восторгом заклинателя, которому удалось приручить единорога. Ким и Порче просто существовали в своем тихом мире у пруда, где слова были лишними. Все дышало покоем и теплом. Однажды после обеда Пит сидел на той самой скамейке под дубом с Танкхуном. Старший принц, отложив в сторону свою эксцентричность, терпеливо объяснял Питу тонкости игры в шахматы, используя вместо фигур найденные шишки и камешки. Порш где-то вдалеке гонялся за белкой, крича что-то невразумительное. Солнце пригревало, пчелы гудели в клевере. Мир был уютным и безопасным. И вдруг это спокойствие разорвал быстрый, неровный стук копыт по гравию аллеи. Из-за поворота на взмыленной лошади вылетел гонец. Его лицо было землистым от пыли и ужаса, мундир придворного гвардейца помят. Он увидел группу на террасе – Кинна, Порша, Вегаса, вышедшего на шум, – и, едва успев соскочить с коня, рухнул на колени перед королем, задыхаясь. – Ваше Величество... – голос гонца сорвался на шепот, полный непоправимого горя. – Сенешаль... Понгсакорн... На пути из графства Ренар... Нападение разбойников... Карета опрокинута... Они... – Гонец сглотнул ком в горле, не в силах выговорить страшное. – Они убили его, Ваше Величество. На месте. Сенешаль Понгсакорн... пал. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Звенящей. Порш замер с открытым ртом. Кинн резко выпрямился. Вегас, стоявший как изваяние, медленно повернул голову – не к гонцу, а через парк, к той скамейке под дубом, где сидел Пит. Пит услышал. Каждое слово. Оно долетело до него сквозь теплый воздух, как обухом по голове. Шишка, которую он только что держал в руке, покатилась по земле. Книга, лежавшая у него на коленях, соскользнула на траву с глухим стуком. Он не понял сразу. "Убит"? Кто убит? Отец? Его отец? Нет. Не может быть. Отец был в Ренаре по делам короны, скучных и важных. Он должен был вернуться завтра... Он обещал... Он увидел, как Вегас резко зашагал к нему. Увидел бледные, потрясенные лица Кинна и Порша на террасе. Увидел, как Танкхун, сидевший рядом, побледнел, как полотно, и его рука инстинктивно, с силой сжала плечо Пита. – Пит... – начал Танкхун, его голос, всегда такой уверенный или театральный, дрожал. – Малыш... Но слова потеряли смысл. Весь мир потерял смысл. Солнечный свет погас. Звуки – смех Порша где-то вдали, жужжание пчел – слились в один оглушительный, белый шум. В груди у Пита что-то оборвалось с жутким, беззвучным треском. Он не почувствовал слез. Он почувствовал только всепоглощающую, ледяную пустоту, которая разверзлась внутри него, поглощая все – скамейку, дуб, парк, Танкхуна, подбегающего Вегаса, весь этот внезапно враждебный и бессмысленный мир. Единственный близкий человек. Опора. Отец. Его не стало. И в этой пустоте не было ничего. Только вселенское, немое "Нет".