Часть 2

Слово "убит" повисло в воздухе тяжелым, ядовитым колоколом. Пит не услышал больше ничего. Не услышал, как Танкхун сдавленно выдохнул его имя. Не увидел, как Вегас, отбросив королевскую невозмутимость, почти бегом бросился через парк. Весь мир сузился до оглушительного гула в ушах и страшной пустоты, разрывающей грудь изнутри. Солнечный свет померк, краски парка слились в серую муть. Он увидел лицо отца – спокойное, строгое, но всегда с теплой искоркой в глазах для него одного. Увидел его в последний раз утром перед отъездом, как тот поправлял перчатки и говорил: "Вернусь скоро, сынок. Привезу тебе те книги, что просил..." "Нет..." – хотел прошептать Пит, но губы не слушались. В глазах потемнело. Земля ушла из-под ног не плавно, а резко, словно люк открылся. Он не почувствовал удара о землю. Не почувствовал, как Танкхун, вскрикнув, попытался его удержать. Не почувствовал, как его голова мягко упала на колени Танкхуна, а тот, забыв все свои перья и театральность, загородил его от солнца широким рукавом, крича что-то хриплое и отчаянное. – Пит! Малыш! Дыши! Дыши, слышишь меня?! – Голос Танкхуна был единственным острым звуком в накатившейся белой тишине Пита. Он чувствовал далекие толчки – наверное, Танкхун тряс его за плечи. Потом голоса смешались – резкий, командующий бас Вегаса, доносящийся уже совсем близко, испуганный визг Порша, топот ног. – Отнесите его в покои! Сейчас же! – приказывал Вегас, его голос был как натянутая струна, но твердый. – Вызовите лекаря! Немедленно! Сильные руки (Арма? Пола? Бига?) подхватили Пита под мышки и колени. Он был как тряпичная кукла, безвольный, не сопротивлялся. Его несли, и мир качался – мелькали листья деревьев, кусок неба, встревоженные лица, склонившиеся над ним – Макао, бледный, с глазами полными ужаса, Тэ, прижимавший руку ко рту, Порче, прячущий лицо в плечо Кима. Потом ступени, прохлада каменных стен внутри дворца, мягкость постели.

***

Очнулся он в полумраке незнакомой комнаты. На лбу было что-то прохладное и мокрое – компресс. Рядом сидел Танкхун, его экстравагантный наряд сменился на простую темную рубашку, лицо казалось осунувшимся, старым. Он держал руку Пита в своих больших, теплых ладонях. – Вот ты и вернулся, малыш, – прошептал Танкхун, голос его был хриплым от усталости или сдерживаемых слез. – Лежи. Не двигайся. Лекарь был, сказал – шок, сильный шок. Ты упал... как подкошенный. – Он сжал пальцы Пита чуть сильнее. – Дыши глубоко. Вот так. Молодец. Пит моргнул. Пустота никуда не делась. Она была огромной, черной, заполняющей все внутри. Но теперь к ней добалась тупая боль за висками и странная слабость во всем теле. Он вспомнил. Каждое слово гонца. "Убит". "На месте". Отец. Его больше нет. Слез не было. Они словно замерзли где-то глубоко, закованные льдом шока. Он просто смотрел в потолок, не в силах пошевелиться, не в силах даже думать. Дверь тихо приоткрылась. Вошла горничная с кувшином воды и чашкой какого-то дымящегося настоя. За ней, робко заглянув, показался Порш. Его обычно сияющее лицо было серым, глаза красными. Он подошел к кровати, неловко постоял, потом опустился на колени рядом с Танкхуном. – Пит... – начал он, голос сорвался. – Пит, прости... Я... мы все... – Он не знал, что сказать. Его рука дрогнула, потянувшись дотронуться до плеча Пита, но остановилась в воздухе. – Если что-то нужно... что угодно... Кинн сказал, мы остаемся. Столько, сколько нужно. Пока... пока не станет легче. – Он замолчал, глотая ком в горле, и просто сидел на полу, уткнувшись лбом в край кровати, его плечи слегка вздрагивали. В дверном проеме, не заходя внутрь, встал Вегас. Он был без фрака, в простой черной рубашке, его лицо было каменной маской, но в глазах, остановившихся на Пите, бушевал ураган – гнев, нелепая растерянность, и что-то еще... глубокая, почти физическая боль? Он молчал. Просто стоял. Его взгляд был тяжелым, как свинец, но в нем не было прежней отстраненности. Было понимание этой пустоты. Понимание невосполнимой потери. Он смотрел на Пита, этого юношу, который только что сиял, как солнце, а теперь лежал разбитый, ушедший в себя, и в напряженной тишине комнаты его молчание было громче любых слов. Он не предлагал пустых утешений. Не давал обещаний найти убийц – это было само собой разумеющимся. Он просто был там. Твердая точка опоры в рушащемся мире. Свидетель чужого горя, которое почему-то отзывалось жгучей болью и в его собственной, давно заледеневшей душе. Пит почувствовал этот взгляд, но не смог встретить его. Он лишь закрыл глаза, снова погружаясь в черную, беззвучную пустоту, где не было ничего, кроме одного страшного слова. Отец. Его больше не было. И мир никогда уже не будет прежним. Рядом тихо всхлипывал Порш, теплая рука Танкхуна все так же крепко держала его пальцы, а в дверях стояла тихая, черная гроза по имени Вегас. Забота была. Но боль была сильнее. Она только начинала раскалывать лед внутри.

***

Дни сливались в мутную, беззвучную вереницу. Пит лежал или сидел у окна в отведенных ему покоях, смотря в парк, который больше не казался солнечным и дружелюбным. Тени стали длиннее, краски – тусклее. Пустота внутри не уменьшалась; она лишь обрела форму огромного, холодного камня, застрявшего в горле – Пит молчал. Не потому что, ему было нечего сказать, а потому что, он не мог вымолвить ни слова. Его словно лишили языка. Лекарь приходил, щупал пульс, смотрел на язык, качал головой и говорил о "тяжелом потрясении", о "времени", которое лечит. Порш сидел рядом часами, держал его руку, говорил без умолку – о погоде, о глупых проделках в оранжерее, о новых планах Танкхуна разбить сад экзотических цветов, о том, как Тэ учит Макао вышивать (и у них ужасно получается). Он заполнял тишину потоком слов, надеясь хоть чем-то пробить ледяную скорлупу молчания. Пит слушал. Иногда кивал. Но когда пытался ответить – открыть рот, сказать простое "спасибо" или "я понимаю" – ничего не происходило. Воздух выходил беззвучным потоком. Голосовые связки не слушались, будто перерубленные. Слова, мысли – все было четко в голове. Но между мозгом и ртом лежала непроходимая пропасть. Он физически чувствовал тот камень в горле – огромный, гладкий, холодный, не позволяющий ни звуку пробиться наружу. Отчаяние от этого было новым, острым лезвием поверх тупой боли утраты. Танкхун стал его тенью. Он приходил утром, приносил завтрак (которого, Пит едва касался), садился рядом. Он не требовал разговоров. Он просто был там. Читал вслух – не легкомысленные истории, а что-то спокойное, мудрое, о далеких странах или звездах. Иногда брал руку Пита в свои и молча сидел, глядя в окно вместе с ним. Его теплое, тяжелое молчание было утешительнее многих слов. Однажды он принес старую шахматную доску. – Помнишь, учил тебя под дубом? – спросил он тихо, расставляя фигуры. – Попробуем здесь? Не надо говорить. Просто... подвигай фигурки. Если захочешь. – Пит посмотрел на доску, потом на Танкхуна. Впервые за дни в его глазах мелькнуло что-то, кроме пустоты и страха – слабый проблеск интереса? Он медленно протянул руку и передвинул пешку. Танкхун не сказал ни слова, но его глаза смягчились. Они играли в тишине, и только стук фигур по дереву нарушал покой комнаты. Это был мостик. Немой разговор. Вегас появлялся редко, но его присутствие ощущалось. Он не заходил в комнату, как Танкхун или Порш. Он стоял в дверях, опираясь о косяк, его взгляд был тяжелым и неотрывным. Он наблюдал. Видел бледное, замкнутое лицо Пита, его немые попытки что-то сказать Поршу в ответ на его болтовню, его сосредоточенность над шахматной доской с Танкхуном. Однажды, когда Пит сидел у окна, укутанный в плед (хотя в комнате было тепло – его знобило изнутри), Вегас вошел без стука. Он подошел к окну, стоял рядом, глядя не на Пита, а в парк. Его профиль был резким, как высеченный из гранита. – Расследование идет, – произнес он наконец, голос низкий, ровный, но в нем чувствовалась стальная жила. – Тех, кто это сделал, найдут. Обещаю. – Он не смотрел на Пита, ожидая ответа, которого не могло быть. Он просто констатировал факт. Закон. Возмездие. Это был его способ показать, что он контролирует ситуацию. Что хаос будет наказан. Пит не пошевелился. Не кивнул. Но он услышал. И где-то очень глубоко, под камнем в горле, дрогнуло что-то холодное и жесткое – не облегчение, но признание. Вегас постоял еще мгновение, его взгляд скользнул по неподвижной фигуре у окна, по скованным плечам, по губам, сжатым в белую ниточку. В его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнуло что-то сложное – не гнев, не жалость, а скорее... понимание этой немой крепости горя. Он резко развернулся и вышел так же тихо, как вошел. Его обещание висело в воздухе – тяжелое, как доспехи, и единственно возможное в его мире. Макао и Тэ приходили вместе. Тэ приносил маленькие пирожные, которые сам пек (они получались немного кривыми, но очень вкусными). Макао садился на подлокотник кресла рядом с Питом и начинал тихо рассказывать новости – как Пол упал в пруд, пытаясь поймать утку, как Ким нашел старинную карту в библиотеке, как Биг учил Тэ фехтовать, и Тэ чуть не снес вазу. Он говорил о мелочах, о жизни, которая продолжалась за стенами этой тихой комнаты скорби. Тэ молча клал пирожное на стол рядом с Питом, его добрые глаза были полны сочувствия. Иногда он осторожно трогал руку Пита, словно говоря: "Мы здесь. Мы с тобой". Пит смотрел на них. Видел, как их руки сплетались, когда они думали, что он не видит. Видел их тихую заботу друг о друге. Это не вызывало зависти. Вызывало лишь горькое эхо – такую близость он потерял навсегда. Но в их присутствии камень в горле казался чуть меньше, а ледяная скорлупа – чуть тоньше. Однажды, когда Макао рассказывал что-то особенно смешное про Порша, Пит почувствовал, как уголки его губ сами собой дрогнули. Это было едва заметно. Не улыбка. Тень улыбки. Но Макао замолчал на полуслове, его глаза широко распахнулись, полные надежды, а Тэ тихо ахнул. Они не сказали ничего. Просто их сияние в этот момент стало чуть ярче, согревая холодную комнату. Пит опустил глаза. Он все еще не мог говорить. Камень был на месте. Но впервые за эти бесконечные дни в нем шевельнулось слабое, хрупкое чувство – не радость, но благодарность. И понимание, что он не один в этой немой пустыне горя. Друзья были его маяками. А Вегас... Вегас был грозовой тучей на горизонте, несущей гром возмездия и, возможно, что-то еще, чего Пит пока не мог разглядеть сквозь пелену собственной боли и молчания.