Часть 4

Дождь перестал, оставив после себя сырую, пронизанную осенним холодом мглу. Воздух в замке стал густым от беспокойства, но в комнате Пи‌та царила мертвая тишина. Он сидел у окна, глядя, как первые предрассветные лучи безуспешно пытаются пробиться сквозь пелену туч. Сегодня Эймон должен был прийти снова. С новым зельем. С новыми попытками накормить, напоить, заставить жить. Мысль об этом, о прикосновениях, о беспомощно-сочувствующих глазах врача, о настойчивых уговорах Порша, который, наверное, уже стоял за дверью с тарелкой чего-нибудь «особенно вкусного», вызвала в Пите не страх, а ледяное, всепоглощающее отвращение. Отвращение к самому процессу существования, которое они так яростно пытались сохранить. Зачем? Чтобы он и дальше был немым, холодным камнем на их жизненном пути? Нет. Он нашел способ. Единственный, доступный ему в его немоте и слабости. Исчезнуть. Когда горничная, принесшая утреннюю воду, вышла, он двинулся. Не спеша, как во сне, преодолевая легкое головокружение от слабости. Ноги дрожали, но повиновались. Он не стал одеваться теплее – легкий домашний камзол и мягкие туфли. Холод сада был желанен. Он вышел в коридор – пустынный в этот ранний час. Шаги эхом отдавались в тишине, но он не оглядывался. Спустился по боковой лестнице, редко используемой слугами. Сердце бешено колотилось, не от страха разоблачения, а от усилия, от непривычной активности атрофирующегося тела. Дверь в старый фруктовый сад, за которым никто толком не ухаживал с тех пор, как Пит заболел, скрипнула на ржавых петлях. Влажный, терпкий запах прелых листьев, сырой земли и древесной коры ударил в нос. Воздух обжигал легкие холодом. Он углубился в чащу, под сень оголенных яблонь и груш. Ветви, мокрые от дождя и утренней росы, цеплялись за его одежду, как холодные пальцы, пытающиеся удержать. Он не останавливался. Шел, спотыкаясь о корни, скрытые ковром опавшей листвы, пока не добрался до старой каменной скамьи, почти полностью скрытой буйно разросшимся плющом и диким виноградом. Это была его пещера. Место, куда он иногда убегал с книгой в давние, забытые теперь времена. Лианы образовали плотную, дрожащую на ветру завесу. Он протиснулся внутрь этого зеленого грота. Холодный камень скамьи впился в тело сквозь тонкую ткань, но он прижался спиной к нему, подтянув колени к груди. Здесь было темно, сыро, пахло грибами и тленом. Идеально. Его крепость. Его убежище от их навязчивой заботы, от их жалости, от их попыток впихнуть в него жизнь, которой он больше не хотел. Время потеряло смысл. Он сидел, прислушиваясь к каплям воды, падающим с листьев на землю, к редким крикам птиц, к шороху какого-то зверька в кустах. Холод проникал все глубже, вызывая легкую дрожь, но он не двигался. Это был его выбор. Его молчаливый протест против их попыток «спасти» его для мира, в котором ему не было места. Где-то вдали, сквозь чащу, донесся зов Порша: — Питушка! Пит! Где ты? Эймон пришел! Пирожки с вишней! Твои любимые! Голос был тревожным, почти истеричным. Пит закрыл глаза, прижавшись лбом к коленям. Пусть ищет. Не найдет. Никто не найдет его здесь. Он зарылся глубже в свой зеленый кокон, стараясь дышать тише, стать невидимкой, частью этого сырого, умирающего осенью мира. Пусть думают, что он просто спрятался. Пусть волнуются. Может, тогда они поймут. Поймут, что его спасение – не в пирожках и зельях, а в том, чтобы его оставили в покое. Чтобы позволили тихо угаснуть, как этот сад, как эти последние листья на ветках. Он сорвал с плюща мокрую, почти черную ягоду, раздавил ее пальцами. Темный сок стекал по бледной коже, как слезы, которые он не мог пролить. Он вытер руку о влажный мох на камне. Ему не нужны были их вишни. Ему не нужно было ничего. Только тишина. Только холод. Только чтобы его, наконец, перестали искать. Холод стал его второй кожей. Влажный, пронизывающий до костей, он медленно вытеснял последние крохи тепла из ослабевшего тела. Пит сидел, вжавшись спиной в шершавый камень скамьи, колени прижаты к груди, как щит от мира. Веки тяжелели. Звуки сада – шорох листьев, писк какой-то птицы, далекий, почти призрачный зов Порша – сплетались в монотонный, убаюкивающий гул. Сознание уплывало, как щепка в серой реке тумана, поднимавшегося с сырой земли. Он не боролся. Позволил темноте накрыть себя с головой. Последним ощущением был вкус сырости на губах и ледяное касание камня под щекой, когда голова бессильно упала на колени. Пустота.

***

— ПИТ! Где ты?! Отзовись, ради всех звезд! — Голос Порша был хриплым от крика и слез. Он метался по заброшенному саду, расталкивая мокрые ветви, спотыкаясь о корни, не замечая царапин на руках. Его обычная веселость сменилась животной паникой. — Малыш! Пожалуйста! Следом, тяжело дыша, шел Кинн, его лицо было как каменная маска, но в глазах горел холодный огонь тревоги. Арм и Пол обыскивали густые заросли у дальнего забора, их движения быстрые, профессиональные. Порче, бледный как полотно, остановился у старой яблони, его ангельски спокойные глаза метались по осеннему хаосу. — Здесь, — вдруг прошептал Порче, его тихий голос прозвучал как выстрел в напряженной тишине. Он указал на почти неразличимый в буйстве плюща и дикого винограда темный провал. — Смотрите. Порш ринулся первым. Раздвинул мокрые, тяжелые лианы. И замер. Звук, вырвавшийся из его груди, был не криком, а стоном ужаса. Пит лежал на боку у подножия каменной скамьи, свернувшись калачиком. Лицо мертвенно-бледное, с синеватым оттенком вокруг сомкнутых губ. Одежда промокла насквозь, тонкие пальцы закоченели в грязи. Он не дышал. Казалось, не дышал. — Нет! Нет-нет-нет! — Порш рухнул на колени, схватил Пи‌та на руки, тряс его, пытаясь растереть ледяные руки. — Проснись! Солнышко, просыпайся! Ну пожалуйста! — Его голос срывался на истерический шепот. Кинн тут же был рядом, скинул свой тяжелый плащ, чтобы укутать бездыханное тело. — Жив, — резко сказал Арм, успевший проверить пульс на шее. Он был нитевидным, едва уловимым, но был. — Здесь холодно. Нужно немедленно в тепло. Позовите Эймона! Пол уже мчался к замку. Порш, рыдая, прижимал к себе голову Пита, пытаясь согреть своим дыханием. Порче молча снял свой теплый жилет, подложил под ноги Пи‌та. Кинн, не говоря ни слова, поднял легкое, как пушинка, тело на руки, закутанное в его плащ, и пошел к замку широкими, быстрыми шагами. Порш бежал рядом, не переставая бормотать бессвязные слова мольбы и утешения, которые никто не слышал.

***

Кабинет Вегаса. Тишина, нарушаемая только резким скрипом пера короля по пергаменту. Он подписывал указ о сборе податей, лицо – ледяная маска. Дверь с грохотом распахнулась, впустив не крик, а ледяной вихрь ярости. — Довольно! — Танкхун ворвался как ураган, его лицо было искажено гневом и слезами. За ним, не в силах сдержать рыдания, вцепившись в дверной косяк, стоял Порш. — Ты доволен, Вегас?! Ты добился своего?! Твой "тихий", твой "недостойный" чуть не замерз насмерть в грязи сада! Как бродячая собака! Лежал без чувств, синий от холода! Еще чуть-чуть – и Эймон не вытащил бы его! Вегас не поднял головы. Но перо в его руке замерло над бумагой. Чернильная точка расплылась, превращаясь в маленькое черное озерцо. Его костяшки побелели от силы сжатия. Он не двигался. — Он бежал от нас, Вегас! — закричал Порш, его голос сорвался на визг. — От меня! От Эймона! От еды! От лекарств! Бежал в холод и сырость, чтобы спрятаться! Потому что мы для него – мучители! Потому что он не хочет жить! А ты! Ты сидишь здесь в своем теплом кабинете и… и подписываешь бумажки! Ты даже не пришел! Не спросил! Ты сдал его, как ненужную ветошь! — Он в сознании? — голос Вегаса прозвучал странно глухо, как из глубокого колодца. Он все еще не смотрел на них. Смотрел на чернильную кляксу, разрастающуюся на важном документе. — Очнулся? Да! — Танкхун с ненавистью выплюнул слово. — Очнулся, чтобы снова смотреть в стену! Чтобы молчать! Чтобы не есть! Ты знаешь, что он сделал, когда Эймон попытался дать ему теплое питье? Отвернулся! Закрыл рот! Как младенец, которого насильно кормят! Только младенец плачет! А он… он просто молчит! Эта немота… это крик, Вегас! Крик в пустоту, которую ты вокруг него создал! Вегас медленно, очень медленно положил перо. Оно легло поперек расплывшейся кляксы. Он поднял голову. Его глаза встретились с бешеным взглядом Танкхуна, с полным слез и обвинения взглядом Порша. В этих глазах, обычно таких непостижимых и холодных, не было ни гнева, ни оправдания. Была… пустота. Та же, что в глазах Пи‌та. Но глубже. Темнее. И в этой пустоте на миг мелькнуло что-то невыразимо страшное – осознание. Осознание глубины падения. Осознание того, что слова "он чуть не замерз насмерть в грязи" – не метафора, а страшная реальность, которую он спровоцировал. Он встал. Плавно. Слишком плавно. — Эймон доложит о состоянии, — произнес он тем же глухим, лишенным жизни голосом. — Я… я занят. Выйдите. Танкхун аж попятился от этой ледяной, абсолютной отстраненности. Он ждал взрыва. Оправданий. Проклятий. Всего что угодно, но не этого мертвого спокойствия. — Ты… ты просто чудовище, — прошептал он, не веря своим ушам. — Ледяное, бессердечное чудовище. Ладно. Ладно! Но когда он умрет – а он умрет, Вегас, если ты не сдвинешься с места! – помни. Это на твоей совести. Только на твоей! — Он схватил рыдающего Порша за руку и вытащил из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали полки с книгами. Вегас стоял посреди кабинета. Неподвижно. Спиной к двери. Спиной к тому крылу замка, где в постели, насильно согреваемый грелками и горечью зелий, лежал Пит. Его лицо было непроницаемо. Но если бы кто-то увидел его руку, лежащую на спинке кресла, он заметил бы, как мелко, неконтролируемо дрожат пальцы. Как белеет кожа на костяшках от судорожного сжатия. Он глубоко, с хрипом вдохнул. Воздух обжигал легкие. Слова "чуть не замерз насмерть в грязи" врезались в мозг раскаленными клеймами. Он заставил себя сделать шаг к столу. Еще один. Поднял перо. Попытался продолжить подпись под расплывшимся указом. Перо дрогнуло, оставив уродливый кляксу-мазню поверх предыдущей. Он замер. Смотрел на чернильные пятна, сливающиеся в одно безобразное пятно. Внезапно его рука дернулась – он швырнул перо через весь кабинет. Оно вонзилось в дубовую панель стены и замерло, как черный клинок. Тишина. Только тяжелое, прерывистое дыхание Вегаса нарушало ее. Он стоял, сжав кулаки, глядя в пустоту перед собой, где витал призрак Пи‌та – бледного, синего от холода, лежащего в грязи под холодным осенним дождем. Его ледяная крепость дала трещину. Глубокую. И из трещины сочилась не ярость, не власть, а черная, всепоглощающая, немота отчаяния, зеркально отражающая немоту того, кого он потерял. Но на лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул. Он показать не мог. Ни за что.