Часть 3

Пустота в покоях Пита была гулкой, наполненной лишь шелестом страниц, когда Танкхун читал вслух, или тихим стуком шахматных фигур. Вегас больше не стоял в дверях. Он исчез. Его присутствие, прежде ощущаемое как тяжелая, надежная скала на горизонте, растворилось в холодном мраке коридоров власти. Расследование убийства старшего Понгсакорна, верного слуги и отца Пи‌та, поглотило короля целиком, став не только долгом, но и убежищем. Вегас погрузился в работу с фанатизмом, граничащим с саморазрушением. Советы следовали один за другим, донесения капитанов стражи ложились на стол толстыми папками, допросы подозреваемых (пусть даже косвенно связанных с бароном Ренардом и его разветвленной сетью) затягивались далеко за полночь. Он спал урывками в своем кабинете, на жестком диване, отказываясь идти в личные покои. Каждую свободную минуту, каждую мысль, пытавшуюся свернуть в сторону комнаты с зашторенными окнами, где лежал немой, разбитый юноша, Вегас гнал прочь стальным усилием воли. Он строил стену из дел, из гнева, из необходимости отмщения. – Вегас...– осторожно начал Кинн, указывая на карту с помеченными точками передвижений наемников, связанных с Ренардом. – Мы сузили круг. Но Пит… ему нужна поддержка. Танкхун говорит, он… он не говорит. Вообще. – В голосе кузена звучало беспокойство, не только за Пи‌та, но и за Вегаса, чье лицо казалось высеченным из мрамора, с глубокими тенями под глазами. Вегас даже не поднял головы. Его перо резко выводило пометку на полях донесения. – Пит под присмотром Танкхуна и лекаря, – ответил он ровно, голос лишенный всяких интонаций, будто диктовал сухой отчет. – Его физическое состояние стабильно. Остальное… лечится временем. Наша задача – найти убийц. Обеспечить безопасность королевства. Все остальное – второстепенно. – Он подчеркнул последнее слово с такой силой, что Кинн замолчал, лишь обменявшись тревожным взглядом с Бигом, стоящим у стены. Попытки других достучаться наталкивались на ту же ледяную преграду. Порш, с красными от слез глазами, пытался заговорить с Вегасом в коридоре: – Вегас, он… он даже не плачет. Просто смотрит. Как будто… как будто внутри никого нет. Ты должен… – Порш, – Вегас остановился, его взгляд, холодный и незнакомый, заставил друга замолчать. – Ты лучший друг Пи‌та. Будь с ним. Утешай его. Это твоя роль. Моя роль – наказать тех, кто это сделал. Не отвлекай меня. – Он прошел мимо, не оглядываясь, его шаги отдавались гулко по каменному полу. Он приказал докладывать о состоянии Пи‌та раз в день, сухо, по пунктам: температура, принял ли пищу, спал ли. Лекарь Эймон, являясь с отчетом, качал головой: – Физически… восстанавливается. Но душа… Ваше Величество, молчание – страшный симптом. Ему нужна не только забота, но и… ощущение опоры. Сильной опоры. – Он посмотрел на Вегаса, надеясь увидеть хоть искру понимания. – Ваша задача – следить за его телом, Эймон, – отрезал Вегас, не глядя на старика. – О душе позаботятся те, кому это дано. Прием окончен. Он избегал даже случайных встреч. Если видел вдалеке Танкхуна, ведущего Пи‌та под руку на короткую прогулку по внутреннему дворику, Вегас резко сворачивал в другой коридор. Его сердце сжималось в тот момент, как в тисках – вид Пи‌та, бледного, с опущенными глазами, сгорбленного под невидимой тяжестью, вызывал в нем такую волну боли и беспомощного гнева, что он предпочитал бежать. Бежать в знакомую, контролируемую стихию расследования, где были враги, планы, действия. Где не надо было смотреть в глаза немому горю, которое он чувствовал своей виной (разве не он привлек старого Понгсакорна ко двору? разве не его враги нанесли удар?). Однажды поздно вечером, проходя по тихому коридору мимо покоев Пита, Вегас не выдержал. Он остановился, не дыша, у тяжелой двери. Оттуда доносился тихий, монотонный голос Танкхуна – он снова читал. И… всхлипывания. Тихие, отчаянные, как у потерянного ребенка. Порш. Он плакал. Вегас замер, прижав ладонь к холодному дереву двери. Его пальцы сжались в кулак. Каждая слеза Порша была ножом. Он представлял Пи‌та внутри – молчаливого, неподвижного, окруженного горем других, но не способного излить свое. Гнев на убийц смешался с яростным, бессильным гневом на самого себя. Он не мог войти. Не мог утешить. Он был королем, приносящим смерть и горе тем, кого… к кому он испытывал нечто большее, чем долг. Мысль была как ожог. Он оттолкнулся от двери, как от раскаленной плиты, и почти побежал прочь, в свой кабинет, в свою башню из бумаг и гнева, запирая дверь на ключ не только от других, но и от собственного сердца. На следующее утро он отправил Танкхуну через слугу короткую, сухую записку: "Увеличь дозу успокоительного для Пита, если он не спит. И займи Порша чем-нибудь. Его истерики мешают". Танкхун, получив записку, смял ее в кулаке, его лицо исказила гримаса гнева и боли. Он посмотрел на Пи‌та, сидевшего у окна и безучастно смотрящего в дождь, затем на рыдающего в углу Порша. "Тупой, черствый, ледяной ублюдок!" – прошипел он себе под нос, но вслух ничего не сказал. Он лишь подошел к Поршу, обнял его крепче, и продолжал читать Питу вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. А Вегас, сидя в своем кабинете, смотрел на донесение, но видел не слова, а образ – свою собственную руку, отдернутую от двери, за которой плакали те, кого он… кого он не мог, не имел права подпустить слишком близко. Страх перед этой близостью, перед уязвимостью, перед болью, которую он мог причинить (и уже причинил), был сильнее всего. Проще было быть королем. Палачом. Ледяной глыбой. Даже если эта глыба трескалась изнутри от холода собственного одиночества и немого укора тех самых глаз, которые он так старательно избегал. Он заглушал треск новыми приказами, новыми допросами, строя стену все выше и толще между собой и Питом, между собой и собственной невыносимой, человеческой болью.

***

Пит сидел у окна в своих покоях, пальцы бесцельно перебирали край книги, которую он уже третий день не мог дочитать. За стеклом лил осенний дождь, серый и бесконечный, словно отражающий то, что происходило у него внутри. Он знал, что Вегас снова не придет сегодня. Не пришел вчера. Не приходил всю прошлую неделю. Король исчез в лабиринте государственных дел, став для Пи‌та призраком – его видели в коридорах, слышали голос за дверями кабинетов, но для Пи‌та он словно растворился в тумане. И эта исчезновенность жгла сильнее любой обиды. В первые дни он оправдывал Вегаса – королевские обязанности, расследование покушения, бесконечные советы. Потом начал искать причины в себе – может, слишком навязчив, слишком требователен, слишком... обычен для монарха. Он ловил себя на том, что разглядывает в зеркале свое отражение – ничем не примечательное, лишенное королевского величия, и мысленно сравнивал с Вегасом. Какой из него партнер для короля? Ни крови знатной, ни воинской славы, только скромные знания да тихий нрав. Он видел, как придворные оглядывали его, когда думали, что он не видит – в их взглядах читалось недоумение. Что нашел в нем Вегас? Временная прихоть, мимолетная слабость, и теперь король, очнувшись, стыдится своей оплошности. Но хуже всего было то, что Пит понимал. Понимал, что Вегас – король, что между ними пропасть, которую не заполнить нежностью. Понимал, что его место – где-то в тени, а не рядом на троне. Что помолвка, та самая, о которой грезил Танкхун, была лишь красивой сказкой для утешения больного. И все же... все же в глубине души теплилась обида. Он сжал книгу так, что корешек затрещал, потом с укором посмотрел на свои пальцы – даже в гневе он оставался аккуратным, тихим, удобным. Таким, каким его хотели видеть. Таким, каким, должно быть, разочаровался Вегас. Дождь стучал в стекло, словно торопясь заполнить тишину, а Пит сидел, разрываясь между обидой и стыдом за эту обиду, между желанием ворваться в кабинет Вегаса и потребностью исчезнуть, чтобы не быть обузой. Он закусил губу, чувствуя, как предательское тепло подступает к глазам. Нет, он не позволит себе слез. Он не ребенок, не капризный любовник. Он... он просто Пит Понгсакорн, скромный сын придворного, который на миг поверил, что может быть чем-то большим для короля. За дверью послышались шаги, и его сердце бешено забилось – а вдруг? Но голос за дверью принадлежал Поршу, который что-то оживленно обсуждал с Кинном. Пит глубоко вдохнул, заставил лицо принять спокойное выражение. Если Вегас выбрал отдаление, он примет это. Без сцен, без упреков. Он научится жить с этой тихой болью, как научился жить с одиночеством после смерти отца. В конце концов, он ведь всегда знал, что короли не принадлежат никому, особенно таким, как он. Он открыл книгу снова, заставив глаза скользить по строчкам, которые не складывались в смысл. Где-то в замке был Вегас, окруженный бумагами, советниками, важностью. И Пит... Пит был просто еще одной деталью в его королевстве, которую можно отложить в сторону, когда она больше не нужна. И самое страшное было то, что он не мог даже злиться по-настоящему – потому что в глубине души все еще верил, что Вегас, его Вегас, не мог просто так отбросить их все. Должна быть причина. И если эта причина – благо королевства или самого Пи‌та... как он может сердиться? Он закрыл глаза, прижав ладонь к холодному стеклу, словно через дождь и стены мог коснуться того, кто добровольно заточил себя в одиночество. "Я здесь", – мысленно прошептал он. "Я все еще здесь. Даже если ты больше не хочешь этого". Дождь за окном усилился, и капли, стекая по стеклу, стали похожи на те самые слезы, которые Пит не позволял себе пролить.

***

Дни стекали, как воск с недогоревшей свечи – медленно, бесформенно, оставляя лишь ощущение горечи и оплывшей пустоты. Вегас стал призраком замка. Его видели мельком в дальних коридорах, слышали его шаги за дверью кабинета, но для Пи‌та он перестал существовать. Исчезновение не было резким – оно было методичным, как отступление прилива, оставляющего после себя холодный, мокрый песок. Сначала пропали вечерние визиты. Потом редкие вопросы о самочувствии через слуг. Наконец, даже тот осторожный, полный невысказанной муки взгляд из дверного проема, который Пит ловил раньше, перестал появляться. Дверь в его покои теперь оставалась закрытой для короля. Навсегда. Пит не удивился. Не возмутился. В той ледяной пустоте, что поселилась у него внутри после потери отца и предательства собственного тела (эта проклятая немота!), нашлось место лишь для горького понимания. Он понял. Понял все без слов. Вегас – король. А он – обуза. Напоминание о страхе, о слабости, о ночи, когда жизнь едва не ускользнула сквозь пальцы короля. Сын скромного слуги, пусть и верного, не пара монарху. Временное увлечение, сентиментальная слабость в минуту крайнего напряжения – вот чем он был. Теперь напряжение спало. Настало время вернуться к делам королевства, к династическим расчетам, к миру, где места для хрупкого, немого юноши с мертвым отцом на совести не было. И Пит принял решение. Если Вегас отдалился – он отдалится ото всех. Зачем цепляться? Зачем быть жалким напоминанием, живым укором, вечно печальным пятном на роскошном гобелене их жизни? Первым под удар попал Порш. Его лучший друг, вечный источник шума и энергии, приходил с книгами, сладостями, попытками разговорить, развеселить. Пит сидел у окна, глядя в серое небо, и лишь слабо качал головой на предложения. Он не брал книг. Не прикасался к пирожным. Его глаза, когда он на мгновение встречался с полным отчаяния взглядом Порша, были пустыми, как заброшенные колодцы. "Отстань", – говорило это молчание. "Мне не нужна твоя жалость. Ты – часть их мира. Я – нет". Танкхун, с его театральными попытками осыпать "малыша" заботой и будущими планами, наткнулся на глухую стену. Он приносил крошечные, изящные безделушки ("Чтобы рукам было чем заняться, малыш!"), рассказывал нелепые истории, пытался устроить мини-концерт прямо в комнате. Пит не реагировал. Он сидел, укутанный в плед, который не мог прогнать внутренний холод, и смотрел сквозь Танкхуна, сквозь Арма и Пола, стоявших сзади с беспомощными лицами. Восторженное "Пит достоин всего лучшего!" теперь звучало горькой насмешкой. Достоин? Он был недостоин даже их внимания. Он был пустым местом. Танкхун уходил, театрально вздыхая, но в его глазах Пит читал не только озабоченность, но и смутное понимание: его "малыш" больше не хочет быть спасенным. Не хочет быть частью их спектакля. Макао приходил по вечерам, садился рядом, молчал. Его присутствие было тихим, ненавязчивым. Но даже это стало невыносимым. Пит начал делать вид, что спит, когда слышал шаги брата Вегаса. Или просто отворачивался к стене, всем видом показывая, что желает остаться в одиночестве. Макао перестал приходить каждый день. Потом – почти совсем. Порче пытался осторожно привлечь его к вышиванию, к уходу за крошечным горшечным растением, принесенным "для компании". Пит смотрел на тонкие пальцы Порче, ловко управляющиеся с иглой, на нежный цветок – символ жизни, которую он больше не чувствовал в себе. Он качал головой. Его руки лежали неподвижно на коленях. Зачем? Чтобы создавать красоту, которой он недостоин? Чтобы заботиться о жизни, когда его собственная едва теплилась? Даже еда стала испытанием. Он ел ровно столько, чтобы не вызвать панику у Эймона или горничной. Без вкуса. Без аппетита. Процесс поддержания физического существования превратился в механическую обязанность, такую же бессмысленную, как все остальное. Его комната стала крепостью одиночества. Он отгородился не стенами – молчанием и ледяным безразличием. Он не плакал. Не рвал подушки. Он просто… перестал быть. Перестал быть тем Питом, которого они знали и пытались вернуть. Он стал тенью, тихим призраком в собственных покоях, существом, которое дышало, но не жило. И каждый, кто переступал порог его комнаты, чувствовал этот холод, эту немую просьбу: "Оставьте меня. Я не принадлежу вам. Я недостоин вашего света, вашего шума, вашей заботы. Я – ошибка, которую король старается забыть. И я помогу ему в этом. Уйду в тень. Совсем". И они уходили. Один за другим. Оставляя его наедине с дождем за окном, с немотой в горле и с ледяной, всепоглощающей уверенностью в своей чужеродности и ненужности. Его отдаление было не актом отчаяния, а горькой, окончательной капитуляцией перед реальностью, которую Вегас так ясно ему показал своим исчезновением.

***

Тишина в кабинете Вегаса была гнетущей, нарушаемой лишь шелестом пергамента да скрипом пера. Король склонился над картой пограничных рубежей, но взгляд его скользил по линиям укреплений, не видя их. Перед ним стояли Кинн и Танкхун. Первый – с привычной сдержанной тревогой в глазах, второй – с лицом, на котором бушевала настоящая буря, сметающая обычное сумасбродство. — Он не ест, Вегас, — голос Кинна был низким, но каждое слово падало, как камень. — Эймон говорит – силы уходят. Он просто… перестал. Как свеча, которую задули. Порш приносит ему любимые ягоды – он смотрит на них, как на чужие. Отворачивается. Вегас не поднял головы. Его рука с пером замерла над картой, чернильная клякса медленно расползалась по пергаменту, превращая стратегическую точку в бесформенное пятно. Он не двигался. Казалось, не дышал. — Малыш мой угасает! — Танкхун не выдержал. Его голос сорвался, в нем звенели слезы и ярость. Он ударил кулаком по краю стола, заставив вздрогнуть чернильницу. — Ты слышишь, Ледяное Чудовище?! Он тает! Прямо на глазах! Порш ревет в его комнате, умоляет хоть слово сказать, хоть взгляд поднять! А он… он как кукла! Стеклянные глаза, пустота! Ты знаешь, что он сделал сегодня? Порче принес ему тот самый гиацинт в горшке, помнишь, он тогда пах в саду, когда… — Танкхун сглотнул ком, — когда все было хорошо. Пит посмотрел на цветок, потом встал, подошел к окну и открыл его настежь! Надсмотрщик! На улице ветер, дождь! Он поставил цветок на подоконник! Выставил на холод! Словно выбросил! Арм еле успел схватить горшок! Это же Пит! Тот, кто книжки от дождя берег! Кто паучка из угла выносил! Он выставил живой цветок на смерть! Вегас медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза встретились с горящим взглядом Танкхуна. В этих обычно холодных, как сталь, глазах не было гнева, не было привычной ярости. Было… ничего. Пустота, зеркально отражающая ту, что в глазах Пи‌та. Но Кинн, наблюдавший пристально, заметил мельчайшую дрожь в скуле, едва заметное сжатие челюстей, будто Вегас стиснул зубы против волны… чего? Боли? Вины? Гнева на самого себя? — Эймон пускает кровь? — спросил Вегас. Его голос был ровным, глухим, лишенным всяких интонаций. Как будто он спрашивал о состоянии конюшни. — Что?! — взревел Танкхун. — Кровь?! Да он и так бледный, как привидение! Он не встает, Вегас! Не встает с кресла у окна! Смотрит в эту проклятую серую муть! Как будто ждет, когда она его заберет! Лекарства пьет только если Порче сидит рядом и смотрит на него своими ангельскими глазами! И то… едва глотает! Он умирает, Вегас! Не от раны! От… от тебя! От твоего ледяного игнорирования! От того, что ты бросил его там, в темноте, одного! Вегас резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Он повернулся к высокому окну, спиной к братьям. Его плечи под королевским камзолом были неестественно прямыми, напряженными до дрожи. Он смотрел в дождь, заливавший стекла, в тот самый серый мир, где угасал Пит. Секунда. Две. Тишина давила, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Танкхуна. — Он… — начал Вегас, и его голос, обычно такой властный, дал микроскопическую трещину, едва уловимую хрипотцу. Он резко замолчал, будто слово застряло в горле, как камень у Пи‌та. Он не закончил. Вместо этого его рука, лежавшая на спинке стула, сжалась в белый от напряжения кулак. Костяшки пальцев побелели. Еще одно мгновение невыносимого молчания. — Управляющий имениями ждет твоего решения по осеннему сбору, — произнес Вегас, все еще глядя в окно, голос снова глухой, ровный, но теперь звучащий неестественно громко в тишине кабинета. — Отправьте его ко мне. Через час. Это было не просто игнорирование. Это был щелчок хлыста. Приказ. Окончание разговора. Кинн вздохнул, глухо, с безнадежностью. Он кивнул Танкхуну, который стоял, багровый от ярости и беспомощности, его кулаки сжаты, словно он готов был броситься на кузена. — Ты… ты бессердечный ублюдок, — прошипел Танкхун, голос срывался на шепот от накала эмоций. — Я надеялся… я думал… Ладно. Пусть. – Но когда его не станет, Вегас… помни этот разговор. Помни, что ты мог… — Он не договорил, резко развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окнах. Кинн задержался на мгновение. Его взгляд скользнул по напряженной спине Вегаса, по тому белоснежному кулаку на стуле. — Расследование по Ренарду… — начал он осторожно. — Мы вышли на след его главного сообщника в столице. Биг готов к действию. Твои указания? — Арестовать. Немедленно. Без шума, — отчеканил Вегас, не оборачиваясь. — Допросить в подземельях. Я… я приду позже. — Позже, — повторил Кинн без интонации. — Хорошо. — Он поклонился, формально, холодно, и вышел, оставив Вегаса одного. Король стоял у окна. Дождь стучал в стекла, сливаясь в сплошной серый поток. Он видел в нем бледное лицо Пи‌та, его пустые глаза, его руки, беспомощно лежащие на коленях. Он слышал слова Танкхуна: "Он умирает... от тебя". Его кулак разжался медленно, болезненно. На ладони остались глубокие следы от ногтей. Он поднял дрожащую руку, провел пальцами по холодному стеклу, по стекающим струям воды. Словно хотел стереть этот образ, эту боль. В его глазах, отражающих хмурое небо, на миг мелькнуло что-то дикое, нечеловеческое – бессилие, смешанное с ужасом перед тем, что он натворил, перед бездной, которую сам вырыл между собой и тем, кто был его светом. Он глубоко, с хрипом вдохнул, заставил себя выпрямиться. Лицо снова стало непроницаемой маской. Он повернулся от окна, от дождя, от призрака Пи‌та, угасающего где-то в другом крыле замка. Шаг. Другой. Он подошел к столу, нашел чистый лист, обмакнул перо. Рука не дрожала. Перо скользнуло по бумаге, оставляя четкие, властные строки приказа управляющему. Король вернулся к своим обязанностям. Ледяная стена, давшая трещину на мгновение, снова сомкнулась, выше и неприступнее прежней. Но где-то глубоко внутри, в самом сердце ледяной крепости, звенел одинокий, отчаянный крик, заглушаемый стуком дождя и скрипом пера. Он не показывал. Никогда не покажет. Но слова "он умирает" впились в его душу крючьями, и вырвать их уже было нельзя. Макао, стоявший в тени дальнего угла зала за дверью, куда выплеснулся разъяренный Танкхун, видел только спину брата у окна и сжатый кулак. Он не слышал слов, но видел дрожь в том кулаке до того, как Вегас вновь обрел контроль. Макао молча прижался спиной к холодному камню стены, закрыв глаза. Он не пошел к Питю. Не сейчас. Он просто стоял, слушая, как дождь бьет в стекла, и знал: что-то сломалось. Окончательно. И единственный, кто мог это починить, только что приказал говорить с управляющим о сборе урожая. А в комнате на восточном крыле, Пит, услышав отдаленный хлопок двери кабинета короля (знакомый звук, который когда-то заставлял его сердце биться чаще), лишь слабо отвел взгляд от серого неба за окном. На секунду. Потом снова уставился в бесконечную муть. Его пальцы лежали на раскрытой книге, не шевелясь. Он не спал. Он просто ждал, когда тьма заберет его полностью. А дождь стучал. И стучал. Барабаня по крыше замка, где король писал приказы, а его любовь тихо гасла в одиночестве.