Часть 7

Тяжелые своды подземелья пропахли кровью и страхом. Вегас стоял в тени, наблюдая, как Биг методично «работает» с Томасом. Предатель уже не был человеком – кровавый комок хрипел на цепи. Биг отошел, вытирая руки. В его глазах горела усталость и… знание. — Говорит, Ваше Величество. Не все, но ключ есть. Не Ренард. Заказчик – граф Малькорн. Имя ударило Вегаса, как обух. Малькорн. Серый кардинал Западных Марок. Влиятельнее Ренарда в десятки раз. — Причина? — голос Вегаса был ледяным. — Отец Пита. Старый Понгсакорн. Он служил архивариусом вашему отцу во время усмирения бунта в Марках. Деревня Эльмвуд. – Биг сделал паузу. – По приказу Малькорна-старшего, но под флагом короны. Старый Понгсакорн вел журналы. Фиксировал все. Устные приказы, которые позже отрицались. Он нашел или составил документ. Доказательство геноцида, а не военной необходимости. Прямая вина Малькорнов и… тени на короне. Холодный ужас сжал сердце Вегаса. Его отец… резня… королевский флаг. — Старик хранил эту бомбу? — прошептал он. — Малькорн верил, что да. Когда ваш отец умер, а вы вступили на престол… граф решил убрать последнего свидетеля. Нападение на старика – попытка найти документ, запугать, убить. Они обыскали его кабинет той ночью, пока Пит был в саду с Танкхуном. — А Пит? Почему на него? — спросил Вегас, уже зная ответ. — Сначала – чтобы добраться до отца через сына. Напугать, выведать, где документ. А потом… — Биг посмотрел Вегасу в глаза, — …это стала месть вам. Вы убили их людей. Вы защитили сына свидетеля. Вы сделали его своим… слабым местом. Убить Пита – сломать вас. Стереть Эльмвуд. Навсегда. Тишина. Только хрип Томаса. Вегас повернулся к выходу. — Пусть Томас передаст Малькорну: документ сожжен стариком Понгсакорном перед нападением. Сын – немой, ничего не видел, не слышал, не знает. Идиот после травмы. Чтобы атаки прекратились. Пока я не доберусь до графа. Лично.

***

Сумрак в покоях Пита был мягким. Он сидел у окна, перелистывая книгу легенд от Порче. Повязка на руке белела. Вегас вошел, сел рядом на скамеечку. — Как рука? — спросил он тихо. Пит показал «нормально», слабо улыбнулся. — Пит… — Вегас выбрал слова. — Когда твой отец был жив.. Он.. Он тебе ничего не говорил? Не показывал? Глаза Пита расширились. Боль. Страх. Он замотал головой: Нет. Не помню. Дышал чаще. — Пожалуйста, — голос Вегаса был мягким, но настойчивым. Он показал на книгу в руках Пита. — Может, видел… какие-то бумаги? Необычные? Старые? Которые отец не показывал? Или… может, он говорил раньше о чем-то важном? Секретном? О чем-то, что спрятал?

            

Пит сжал книгу так, что корешок затрещал. Он закрыл глаза, лоб наморщился от усилия. Видно было, как он лихорадочно копается в памяти. Минута. Две. Он тряхнул головой, открыл глаза – в них была только растерянность и пустота. Ничего. Он ткнул пальцем в висок, потом махнул рукой – пусто, темно, не помню. Его пальцы дрожали. — Может, ключ? — не сдавался Вегас, хотя сердце обливалось кровью. — От потайного ящика? От сундука? О чем-то таком он упоминал? Хоть раз? Пит схватился за голову. Беззвучный стон. Его лицо исказила гримаса настоящей боли – не от раны, а от бесплодных попыток пробить стену травмы. Он замотал головой отчаянно. Нет! Ничего! Не знаю! Слезы навернулись на ресницы.        — Хватит! — Вегас не выдержал. Он осторожно прикрыл руки Пита своими. — Хватит, малыш. Прости меня. Я верю тебе. — Он видел искренность этого мучения. Пит реально ничего не знал. Не помнил. Документ, если он существовал, был утерян вместе с отцом. Травма стерла все, что могло быть хоть каким-то намеком. — Отдыхай. — Вегас поднялся, чувствуя себя подонком. — Порче придет скоро. Он вышел. Прислонился лбом к холодной стене в пустом коридоре. Разочарование и стыд глодали его. Пит был чист. Невинен. Не ключ, а жертва. И теперь Вегасу предстояло сделать так, чтобы Малькорн поверил легенде о сожженном документе и «идиоте-сыне» так же безоговорочно, как он сам поверил в мучительную правду глаз Пита. Он оттолкнулся от стены и пошел к подземельям. Игра шла ва-банк. Ставка – жизнь его немого солнца. А единственный козырь – ложь, в которую нужно вдохнуть жизнь.

***

Ложь висела в воздухе кабинета Вегаса тяжелее прежней ярости. Он отдал приказ Бигу: Томас должен «случайно» сбежать по пути в камеру смертников, но так, чтобы его поймали городские стражи уже за стенами замка. И перед «побегом» он должен был пробормотать в полубреду, в присутствии подкупленного тюремного лекаря, ключевую фразу: «Сожжено… старик успел… сын – дурак, пустое место…» Слухи, как крысы, расползутся мгновенно. Вегас стоял у карты Западных Марок, упираясь кулаками в стол. Графство Малькорна было отмечено кроваво-красным. Серый кардинал. Убийца. Архитектор боли Пита. И косвенный убийца его отца. Ярость кипела под ледяной маской короля. Он не мог двинуть войска открыто – не без доказательств. Но и ждать следующего удара было смерти подобно. Дверь кабинета открылась без стука. Вегас не обернулся. Только один человек позволял себе такое. — Я слышал, ты устроил тут ад кромешный, — голос Танкхуна был непривычно ровным, без привычного театрального визга или напева. Он вошел, за ним, как тени, – Арм и Пол. Танкхун сбросил с плеч ярко-розовый плащ, оставшись в строгом черном камзоле. Его глаза, обычно безумно скачущие, сейчас были острыми и холодными, как сталь Вегасова кинжала. – Чистка. Допросы. Палач Биг не спит третьи сутки. И этот… «побег» Томаса. Очень изящно, кузен. Для кого спектакль? Вегас медленно повернулся. Взгляды их скрестились – два льва, сбросивших маски. Танкхун, «сумасшедший» наследник, был, пожалуй, единственным, кого Вегас уважал за истинный, не демонстрируемый ум. — Для графа Малькорна, — отрезал Вегас. Никаких предисловий. Танкхун заслуживал правды. – Он стоит за нападением на старика Понгсакорна. За попыткой убить Пита. Дважды. Танкхун кивнул, будто ожидал этого. Он подошел к столу, бросил беглый взгляд на карту. — Малькорн… — протянул он, пальцем водил по границе графства. – Паук. Ткет паутины, а не воюет в открытую. Его руку я чуял в истории с поддельной грамотой на земли Кима. Тогда доказательств не хватило. – Он посмотрел на Вегаса. – Что у него против Пита? Против его отца? Архивариус… что мог знать старик? Вегас сжал челюсти. Признаться в грехах отца… даже Танкхуну. — Эльмвуд, — выдохнул он. – Бунт в Марках. Усмирение… под королевским флагом. По приказу Малькорна-старшего, но с молчаливого согласия моего отца. Старик Понгсакорн вел журнал. Фиксировал все. Документ, компрометирующий Малькорнов и бросающий тень на корону. Малькорн решил уничтожить свидетельства. И свидетелей. Старик погиб, защищая тайну. А Пит… — Голос Вегаса сорвался. – Пит стал мишенью, чтобы добраться до меня. Чтобы сломать. Танкхун замер. Его лицо стало каменным. Даже Арм и Пол обменялись тяжелыми взглядами. — Отец… — прошептал Танкхун, и в этом слове была целая пропасть боли и разочарования. Он резко тряхнул головой, отгоняя слабость. – Значит, документ – ключ. Где он? — Утерян. Скорее всего, уничтожен стариком перед нападением. Пит ничего не помнит. Травма… стерла все. – Вегас ударил кулаком по карте. – Но Малькорн не знает, что его нет! Он должен поверить, что документ сожжен, а Пит – пустое место, не способное ничего вспомнить. Иначе… он не остановится. Пит умрет. — Твоя ложь… она хрупка, Вегас, — тихо сказал Танкхун. – Малькорн не дурак. Он проверит. Ему нужно неопровержимое доказательство «идиотизма» Пита и уничтожения документа. — Что ты предлагаешь? — Вегас пристально смотрел на кузена. Танкхун в таком состоянии был грозным стратегом. — Спектакль, — усмехнулся Танкхун, и в его глазах вспыхнул знакомый, но теперь направленный огонь «безумия». – Но более изящный. Нужно, чтобы Малькорн увидел подтверждение своими глазами. И чтобы это выглядело… естественно. Доверь это мне и моим мальчикам. – Он кивнул на Арма и Пола. – И Порче. Его ангельское лицо – лучшая маска. Малькорн знает, что Порче близок к Питу. Вегас колебался. Втягивать Порче? Ким сожрет его живьем. Но Танкхун был прав – наивность и искренность Порче были идеальным прикрытием. — Что за спектакль? — спросил он жестко. — Придворный праздник. Скоро день основания королевства. Обязателен турнир, пир… и театральное представление, — глаза Танкхуна блеснули. – Я поставлю что-нибудь… трогательное. О верности. О потерянной памяти. Порче «случайно» проболтается влиятельной сплетнице, близкой к кругам Малькорна, что бедный Пит после последнего удара совсем расстроился, плачет над книжкой с картинками и не узнает даже Порче подчас. А на самом празднике… будет небольшой «инцидент». Что-то, что наглядно покажет «беспомощность» Пита и твою… «стыдливую» попытку это скрыть. Малькорн будет там. Он обязан. Его агенты – тем более. Вегас чувствовал, как холодный расчет борется с яростью при мысли, что Пита выставят дураком на потеху придворным. Но Танкхун смотрел на него без тени шутки. — Это может спасти ему жизнь, Вегас, — тихо сказал кузен. – На время. Пока мы не достанем Малькорна. Вегас закрыл глаза. Образ Пита, растерянного и напуганного на публике, жгло изнутри. Но образ Пита с ножом в горле – был невыносим. — Делай, — прохрипел он. – Но если с Пита хоть волос упадет во время твоего «спектакля»… — О, не угрожай, кузен, — Танкхун уже натягивал обратно розовый плащ, его голос вновь зазвенел театральной игривостью, но глаза оставались ледяными. – Я же люблю твоего птенчика! Он такой милый! Малы-ыш! Арм! Пол! Пойдемте, у нас репетиция! Нужно срочно придумать трагедию в трех актах с потерей памяти и… фейерверком! – И он вылетел из кабинета, увлекая за собой телохранителей. Вегас остался один. Гул в ушах. Карта Марок расплывалась перед глазами. Он подошел к потайному шкафу, встроенному в стену за портретом отца. Открыл его. Среди немногих ценных вещей лежала маленькая, потрепанная книжка – сборник детских стихов. Пит подарил ее ему в одну из редких светлых минут, пытаясь жестами объяснить, что стихи похожи на музыку, которую он слышит внутри. Вегас взял книгу, ощущая шершавость обложки под пальцами. Он готов был превратить королевство в полицейское государство, утопить его в подозрениях, самому стать чудовищем. И теперь готов был позволить выставить свою любовь, свою тихую гавань, слабоумным на публике. Он открыл книгу на случайной странице. Стихотворение о светлячке, ищущем путь в темноте. Вегас провел пальцем по строчкам. Ради этого светлячка. Ради его тихого, немого света. Он заплатит любую цену. Даже цену его временного унижения. Даже цену собственной души. Внизу, в покоях Пита, Порче осторожно показывал ему яркие лоскуты ткани – эскизы костюмов для «праздничного представления» дядюшки Танкхуна. Пит смотрел рассеянно, пальцы теребили край повязки. Он не знал о лжи, о спектакле, о том, что его сделают пешкой в смертельной игре. Он просто чувствовал тяжелый, невидимый груз, висевший над замком. И в глазах его, когда он поднял взгляд на окно, где маячила тень Вегаса наверху, снова мелькнул тот самый немой вопрос, от которого у короля сжималось сердце: "Безопасно ли здесь?" На этот раз ответ Вегаса звучал только в его голове, обжигающе горький и решительный: "Нет. Но я сделаю все, чтобы стало так. Пусть даже весь мир должен для этого сгореть."

***

Ложь, запущенная в мир устами полумертвого Томаса, начала свою ядовитую работу. Слухи о «сожженном документе» и «поврежденном рассудке сына архивариуса» поползли по городу, как змеи по теплым камням. Вегас наблюдал за этим из своего кабинета, получая лаконичные донесения от Бига. Каждое сообщение о шепоте в тавернах, о переглядываниях купцов на рынке, о внезапном отъезде одного из мелких чиновников, связанного с Западными Марками, было крохотной победой. Но цена… цена висела тяжелым камнем на его сердце. Он видел Пита все реже – Танкхун, с внезапной и навязчивой заботой «старшего брата», забрал его под свое крыло, якобы для «арт-терапии» и помощи в подготовке к празднику. Вегас знал истинную причину: нужно было изолировать Пита, подготовить его к роли, даже не ведая о сценарии, и оградить от возможных новых угроз во время тотальной чистки, которая превратила замок в подобие военного лагеря. Стража ходила парами, взгляды слуг были потуплены, а воздух звенел от непроизнесенных подозрений. Царство страха, построенное Вегасом, функционировало без сбоев, но каждое утро, глядя в зеркало, он видел в своих глазах все больше той самой черной пустоты, которой пугал других. В покоях Танкхуна царил хаос другого рода. Яркие ткани, перья, маски и декорации заполонили пространство. Порче, с лицом ангела и сосредоточенностью хирурга, снимал мерки с терпеливо стоящего Пита, чья рука в повязке выглядела белым пятном на фоне бархата и парчи. Танкхун, облаченный в нелепый костюм «Вдохновения» с крыльями из гусиных перьев, размахивал свитком. — …и здесь ты, малыш, – он ткнул пальцем в эскиз, обращаясь к Питу, – ты будешь олицетворять Забвение! Прекрасное, хрупкое, потерянное! Ты будешь бродить по саду снов с этой вазой… нет, с урной! Пустой урной! Символ утраченных воспоминаний! Гениально? Гениально! – Он закружился, едва не сбив Пол. – Арм! Где слезы из хрусталя? Они должны сверкать, как настоящие! Пит пытался улыбнуться, но в его глазах читалась усталость и легкая растерянность. Он ловил взгляд Порче, ища подтверждения, что все это хоть отчасти нормально. Порче отвечал ободряющей улыбкой, но в глубине его добрых глаз таилась тревога. Он знал куда больше Пита. Танкхун, сбросив с ним маску сумасшедшего, объяснил суть «спектакля»: им нужно было создать видимость полной беспомощности и отрешенности Пита на празднике. Порче должен был стать его «проводником» и невольным свидетелем его «деградации» для ушей Малькорна. Мысль об использовании доверия Пита вызывала у Порче тошноту, но слова Танкхуна о ноже, нацеленном в спину друга, о холодном расчете Малькорна, заставили его согласиться. Цена спасения, как оказалось, измерялась в кусочках души. Ким, впрочем, не видел никакой высокой цели. Он ворвался в покои Танкхуна как раз в тот момент, когда Порче, по настоятельной просьбе «режиссера», изображал, как «Забвение» (Пит) роняет свою «урну воспоминаний» (деревянную чашу) и застывает в немом ступоре, не понимая, что происходит. — Что это за цирк?! – голос Кима, обычно ровный и холодный, сейчас звенел от бешенства. Он резко отстранил Арма, преграждавшего ему путь. – Ты что с ним делаешь, Танкхун? Он не игрушка для твоих безумных представлений! – Ким подошел к Питу, который вздрогнул от резкого движения, и осторожно взял его за плечо. – Пит? Ты в порядке? Пит кивнул, но его глаза метнулись к Танкхуну, затем к Порче, ища подсказки. Этот испуганный, неуверенный взгляд был как нож в сердце для Вегаса, который как раз заглянул в дверной проем, услышав крик. Он видел, как Ким, всегда сдержанный и равнодушный ко всему, кроме Порче, буквально пылал праведным гневом, защищая Пита от собственного брата. — Успокойся, Кимми! – Танкхун парировал с преувеличенным терпением, но его глаза быстро метнулись к Вегасу, передавая сигнал: Игра началась. Сплетни уже слушают. – Это искусство! Терапия! Пит должен выразить свою боль, свою потерю! Через падение! Через пустоту! Это очищает! — Очищает? – Ким фыркнул с презрением. – Это унижает. Он и так пережил достаточно. – Он повернулся к Порче, и его взгляд смягчился, но в нем все еще читался укор. – И ты участвуешь в этом, Че? Помогаешь выставлять его дураком? Порче побледнел. Его губы дрогнули. — Ким… это не… мы просто… – он не мог выдать правду, не мог лгать в глаза любимому. Он замолчал, опустив голову. Неожиданно вмешался Пит. Он поднял руку с каким-то клочком бумаги, на котором было написано несколько слов: –Не вини Порче. Пит жестом показал на Танкхуна, затем на себя, изобразил нечто среднее между улыбкой и гримасой: "Он пытается помочь. Я согласен." Это была попытка защитить Порче, принять на себя удар. Вегас, наблюдавший из тени, сжал кулаки до боли. Мужество Пита в этой нелепой ситуации было невыносимым. — Видишь? – Танкхун торжествующе развел руками. – Сам Пит понимает глубину процесса! Теперь прочь, Кимми, ты сбиваешь нам творческий настрой! Арм! Пол! Выпроводите моего не в меру чувствительного братца! Малыш! Порче! Продолжаем! Падение урны – с чувством! С ощущением невосполнимой утраты! Представь, что это последний кусок хлеба, а вокруг голодные вороны! Трагедия! Кима буквально вывели под белы руки, его протесты глушились хлопаньем двери. Пит вздохнул и поднял деревянную чашу снова. В его глазах, когда он посмотрел на Порче, мелькнуло понимание: происходит что-то большее, чем театр. Что-то опасное. И он, как всегда, был в центре, не зная правил. Порче подошел к нему, поправил складку на «костюме Забвения». — Прости, – шепнул он так тихо, что услышал только Пит. – Ради тебя. Ради безопасности. Пит кивнул. Он не понимал, но доверял. Порче не стал бы причинять зла. Так же, как и Вегас, чью тяжелую, тревожную тень он чувствовал где-то рядом, даже не видя его. Он сжал чашу в руках. Если падение и пустота – это цена спокойствия для Вегаса, он заплатит ее. Снова и снова.

***

Вечером, когда репетиция закончилась, и Пит вернулся в свои временно пустующие покои (Вегас был на совете с Бигом и Лорканом, докладывавшим о новых задержаниях), его взгляд упал на старый письменный стол отца, бережно перенесенный сюда по приказу Вегаса после нападения. Пит редко подходил к нему – боль воспоминаний была слишком острой. Но сейчас… что-то заставило его провести пальцами по резной деревянной поверхности. Он потянул верхний ящик. Заело. Сильнее. С глухим стуком ящик поддался. Внутри, среди перьев и засохших чернильных орешков, лежал не ключ, а маленький, ничем не примечательный камушек с дырочкой посередине – «куриный бог», талисман удачи, который отец нашел в их саду давным-давно и шутя называл «ключом от счастья». Пит взял камень, ощущая его гладкую, прохладную поверхность. И вдруг, как удар – не образ, не картинка, а ощущение. Отчаяние. Горящие бумаги в камине. Жар на лице. Отец… что-то кричит… нет, не кричит… шепчет. Сдавленно. Словно… словно боится, что кто-то услышит за дверью. Шепчет… ему. И сует что-то… что-то маленькое… в руку? Нет. В карман? Голова раскалывалась. Пит вскрикнул беззвучно, уронив камень. Он схватился за виски. Темнота. Снова темнота. Только эхо панического шепота и жар пламени. Он стоял, дрожа, глядя на камень на полу. Что это было? Обрывок реального воспоминания или плод больного воображения, спровоцированный стрессом и вопросами Вегаса? Он не знал. Он знал только, что рассказать об этом Вегасу сейчас значило сломать тот хрупкий покой, который король выстраивал с таким трудом. Он поднял камень, спрятал его глубоко в карман, как прятал страх. Еще один секрет. Еще одна стена.

***

День праздника наступил с неестественной яркостью. Солнце блистало на шпилях замка, флаги Терапаньякунов трепетали на ветру, заполняя воздух шелестом шелка. Внутренние дворы превратились в арену турнира, где звенели мечи и ржали кони, а воздух дрожал от криков зрителей. Вегас, облаченный в парадные черные доспехи с королевским гербом на груди, восседал на высоком троне под балдахином. Его лицо было непроницаемой маской, лишь глаза, холодные и зоркие, сканировали толпу, выискивая в море лиц одно – графа Малькорна. Тот прибыл, как и ожидалось, с небольшой, но внушительной свитой. Средних лет, с умным, аскетичным лицом и глазами цвета мокрого камня, Малькорн держался с достоинством, но без показного высокомерия. Он вел светскую беседу с соседями, его улыбка была вежливой, а взгляд… взгляд был вездесущим. Вегас почувствовал, как ненависть сжала его горло ледяной перчаткой. Этот человек приказал пытать старика Понгсакорна. Этот человек послал нож к ногам Пита. Дважды. Пит появился позже, в сопровождении Порче и Танкхуна, который не отходил от него ни на шаг, громко восхищаясь «чудесным выздоровлением» своего «малыша» после «арт-терапии». Пит был бледен. Его нарядили в простой, но дорогой костюм небесно-голубого цвета – цвет Забвения по версии Танкхуна. Повязка на руке была скрыта длинным рукавом. Он держался за руку Порче, его глаза были широко открыты, но взгляд казался немного отсутствующим, будто он с трудом фокусировался на шуме и толпе. Вегас видел, как взгляд Малькорна скользнул по Питу, задержался на мгновение, оценивающе, холодно, как хирург перед операцией, и скрылся за чашей вина. Спектакль начинался. Турнир близился к финалу, когда Танкхун, в своем самом экстравагантном костюме «Мастера Церемоний», взошел на импровизированную сцену, устроенную в центре пиршественного зала. — Дорогие гости! – его голос, усиленный магическим камнем, заполнил зал. – Прежде чем явится главное действо – трагедия «Утраченный Шепот» о силе памяти и коварстве забвения – позвольте представить вам… живой символ нашей истории! Юноша, чья душа стала полем битвы между прошлым и пустотой! Пит Понгсакорн! Все взгляды устремились на Пита. Порче осторожно подтолкнул его вперед, к краю сцены. Пит замер, ошеломленный внезапным вниманием сотен глаз. Он искал взгляд Вегаса, нашел его. В глазах короля была тревога, сжатая в тиски железной волей, и немой приказ: Держись. Сыграй. Пит сделал шаг. И в этот момент Танкхун, «неловко» размахивая руками, «случайно» задел огромную вазу с фруктами, стоявшую на краю сцены. Ваза с грохотом рухнула на каменный пол, разлетаясь на тысячу осколков. Звук был оглушительным. Пит вскрикнул – беззвучно, лишь резко открыв рот – и отпрыгнул назад, как ошпаренный. Но не от осколков. От звука. От внезапности. От воспоминания, всколыхнувшегося в глубине – грохот падающего тела? Лязг оружия? Его лицо исказил первобытный ужас. Он замер, прижав руки к ушам, глаза дико бегали по залу, не видя ничего, кроме внутренних теней. Он задыхался. Это не было игрой. Это была настоящая паническая атака, спровоцированная грохотом и стрессом. В зале повисла мертвая тишина. Шок. Смущение. Жалость. Вегас вскочил с трона. — Пит! – его голос прозвучал резко, срываясь на первой ноте. Он бросился вперед, отталкивая гостей. – Прочь! Дайте ему воздуха! Он схватил Пита за плечи, стараясь не задеть раненую руку. Пит вздрогнул от прикосновения, но узнал его. В его глазах, полных слез и немого ужаса, мелькнуло узнавание. Он вцепился в камзол Вегаса, пряча лицо у него на груди, мелко дрожа всем телом. Вегас обнял его, закрывая своим телом от любопытных взглядов. Он поднял глаза – и встретился взглядом с Малькорном. Граф стоял чуть в стороне. На его лице не было ни жалости, ни насмешки. Было холодное, аналитическое наблюдение. Он видел подлинный ужас. Видел беспомощность. Видел, как король, этот ледяной титан, дрожал, прижимая к себе сломанного юношу. И в уголке рта Малькорна дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. Удовлетворение хищника, убедившегося, что добыча ранена и беззащитна. — Ш-шш, все хорошо, малыш, все позади, – Вегас бормотал, гладя Пита по спине, его голос был грубым от сдерживаемых эмоций. Он поднял голову, обращаясь ко всем, но глядя прямо на Малькорна: – Прошу прощения. Старая травма… громкие звуки… Он не виноват. Порче! – он резко кивнул подбежавшему Порче. – Отведи его в покои. Сейчас же. Порче, бледный как полотно, осторожно вывел оцепеневшего Пита из зала. Танкхун, с лицом, на котором было написано неподдельное огорчение (искусство лицедейства он освоил в совершенстве), начал что-то бормотать о «непредвиденных обстоятельствах» и «хрупкости душевного здоровья». Вегас не слушал. Он стоял посреди зала, чувствуя на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Он только что публично признал слабость Пита. Выставил его боль напоказ. И сделал это ради того, чтобы враг поверил в его бесполезность. Он видел, как Малькорн кивнул одному из своих людей, и тот незаметно растворился в толпе – нести весточку. Первый акт спектакля завершился. Ложь обрела плоть и кровь в виде слез и дрожи Пита. Вегас медленно вернулся на трон. Его спина была прямой, лицо – каменным. Но внутри все горело. Горело стыдом, ненавистью к Малькорну и к себе самому. И ледяной решимостью довести начатое до конца. Пусть даже следующий акт потребует еще большей жертвы. Пусть даже ему придется сжечь себя дотла, чтобы пламя поглотило графа. Ради одного. Ради того, кто сейчас, за стенами этого зала, в тишине своих покоев, возможно, снова спрашивал беззвучно: «Безопасно ли здесь?» Ответ Вегаса, выжженный в его душе, был неизменным: «Нет. Но я сделаю это безопасным. Любой ценой».