Вернутся к фанфику
1.
26 ноября 2025, 17:10Сонхва и Сан и сами не помнили, когда полюбили друг друга вовсе не как братья и даже не как друзья.
***
То есть сначала они были друг другу никем. Сонхва вместе с папой-вдовцом прибыл в племя Сана при Большом переселении. Тогда из-за пожаров, бушевавших одним несчастным летом и выжегшим десятки поселений на другой стороне Восточных гор, волнами покатились по Холодной долине, где располагалось людское поселение Сана, называвшееся, как и племя, Трелунье, переселенцы. В основном люди, хотя пробегали мимо и волчьи стаи, малочисленные, часто обескровленные свалившимися на них несчастьями. Бежали Стаями, племенами и даже отдельными семьями. Бежали в поисках защиты и крова, места, где можно найти хотя бы временное пристанище. Сонхва пришёл в составе остатков захудалого племени, оставшегося без вожака и без взрослых альф, погибших в борьбе с пожарами за жизни омег и детей. Отец Сана, тоже вдовец, Глава племени Трелунья, Чхве Янджо, принял их и дал обустроиться в поселении, понимая, что лишь взаимопомощь в трудную годину может вымолить у Тресветлой милость к тем, кто остался жив и нетронуто её гневом. Они прижились, поселились по соседству от Сана, но с тем почти не общались, так как Сонхва с головой ушёл в налаживание хоть какого-то быта: на папу надежда была слабая, так как был он омегой слабым здоровьем и не очень-то умелым, прожившим почти всю жизнь за спиной альф — сначала мужа, а после рано повзрослевшего сына. Впрочем Сонхва его любил очень сильно, ведь, несмотря ни на что, оставшись с десятилетним альфочкой на руках, папа не сдался, не спился, не отчаялся — много чего пережил. И вот Сонхва вырос, теперь была его очередь делать всё, чтобы они выживали, хотя папа и был ещё вполне себе моложавым, очень красивым и крепким омегой. Может, именно из-за последнего Сонхва и увидел однажды, как отец Сана, Янджо, пользует его папу в сарае, завалив в сено едва не под носом у мирно жующих лошадей. Вернулся тогда Сонхва поздно с молодёжных посиделок и, услышав странные звуки, пошёл посмотреть, что происходит. Увидел. В полном смятении, в гневе устроил на следующий день папе допрос — тот и признался, что Янджо глянулся ему сразу, да и он не оставил вдового Главу равнодушным. И что им с Саном родители хотели этакий «сюрприз» сделать ближе к Весенним игрищам, когда собирались озакониться в Священном доме Луны по законам племени. Сонхва был совершено потерян. Он ещё помнил своего отца, добродушного толстяка, который в них с папой души не чаял, но папа сказал, что тоже помнит своего покойного мужа и чтит его память, однако жить надо дальше. Сказал ещё, что не может противостоять напору Янджо, а Сонхва будет лучше, если рядом будет добрый и сильный альфа. Сонхва был разумным человеком, хотя и был на тот момент молод — всего-то восемнадцать. Он решил — не без труда, но всё же, — что папа имеет право жить так, как пожелает. А вот Сан сначала был решительно против этих поспешных, как ему казалось, отношений. Его отец овдовел всего два года назад, а папу своего Сан любил безумно и слишком хорошо помнил. Он не скрывал, что считает это всё ужасной ошибкой, но отцу не очень-то решался дерзить, так как был Янджо твёрдым, как камень, и руку имел тяжёлую и скорую на расправу. Зато, как только семейство Пак вступило под крышу дома вожака, Сан взялся доставать нового старшего братца. Самому ему было тогда едва минуло пятнадцать вёсен, но положенного среди волков уважения к Старшему Сан не испытывал, видимо, совершенно. Он дерзко фыркал на Сонхва, откровенно хамил ему, за что был пару раз коротко и ёмко бит, потому как тот своё старшинство осознавал вполне серьёзно и терпеть озлобленность дикого сопляка не собирался. Попробовал наладить отношения, но, встретив яростный отпор, плюнул и стал заниматься своей жизнью, давая по наглой и очень красивой, надо признать, морде Младшего с достойным постоянством. Сана, однако, это долго ничему не учило, он давал по мере сил сдачи, а потом умывал кровавые сопли и получал от отца, до которого эта внутренняя семейная возня, конечно, доходила, весьма тяжёлые оплеухи. И только Пак Даён, папа Сонхва, на все грубости Сана отвечал несмелой ласковой улыбкой и старался подкладывать пасынку куски послаще, оправдываясь перед остальным, что тот младшенький в семье. А когда Сан приходил выпившим с посиделок или праздничных вечёрок, прятал его от отца и помогал не утонуть в блевотине. Сонхва бесился на такую бесхребетность папы, однако, к своему изумлению и даже смятению, уже через полгода обнаружил, что единственным из их семьи, кто мог на самом деле обуздать вредный характер Сана, был именно папа. Только к нему Сан прислушивался, только с ним теперь был спокоен и, если и обсуждал что-то, — тоже только с ним. Поняв это, Сонхва стал по-настоящему присматриваться к сводному братцу. Он увидел, что за резкостью, дерзостью и отчаянным хамством юнца стоит страх потерять тот мир, который был ему дорог. Папа его, вместе с младшим братом и двумя дядями-омегами, погиб в одной из коротких стычек между племенами, когда одно племя шло боем за территорию или добычу на другое. И теперь Сан будто боялся привязываться к чему-то, чтобы не потерять. Но он любил, отчаянно любил своего отца, чья похвала была для него самой весомой. И Даёна тоже полюбил, помимо воли, озлобленно вызверяясь на него порой и дерзя, но полюбил и иногда замирал под его узкой, мягкой, ласковой ладонью, легко гладящей его по волосам — непокорно растрёпанным, лохматым. Замирал и чуть щурил свои красивого выреза, узкие, дерзкие и хитрые глаза. И даже Сонхва… Как только перестал он отвечать ударами на злобу Сана, стал вместо этого добродушно посмеиваться и, вздыхая, пожимать плечами, а потом делиться с Младшим своими вещами или едой, так и стал для него близким человеком. Это произошло не за месяц, не за год, конечно. Но когда умер Даён, они рыдали на груди друг у друга, крепко обнимаясь. Тогда, в ту страшную ночь, когда выкуривали их дом от Чёрной лихорадки, унёсшей половину имеющихся в деревне омег в возрасте, они поклялись друг другу не разлучаться. А когда умирал отец, смертельно раненный в лесу одичалым медведем, сквозь раздирающий его грудь мучительный хрип он просил их об одном: не оставлять друг друга, быть всегда друг другу подмогой. И Сонхва терпеливо выносил мертвецки пьяного Сана из придорожных трактиров, в которых тот напивался с горя следующий месяц изо дня в день, не умея бороться со своим горем. Он нёс его домой, обмывал, помогал прочистить желудок — и укладывал спать. А утром молча, ни слова упрёка не кидая в набычившегося за столом Младшего, кормил жидкой похмельной кашей из ростокши и сала и спокойно начинал разговор о том, что нужно сделать за сегодня. И Сан отошёл. Постепенно вернулся он к делам племени, которое было пока оставлено им на попечение Сонхва. Законным наследником отца был именно Сан, но они молчаливо, не сговариваясь, поделили власть и обязанности на двоих, и Трелунье, сначала удивившееся такому положению дел, весьма скоро оценило плюсы того, что теперь у них было как бы два Главы. Они отдавали всех себя своим людям, и племя платило им уважением, оделяло теплом вместо потерянной семьи. Омеги приносили им со своих столов, если они были чуть более обильными, самые вкусные куски, хотя Сонхва отлично готовил. Они шили своим молодым Главам нарядные рубахи и плели ритуальные бусы и браслеты на удачу. И искренне им её желали, поговаривая о том, что теперь осталось лишь дождаться, когда оба красавца-альфы выберут себе достойных омег и заживут широким и дружным домом. Всё шло неплохо, Сан и Сонхва стали не разлей вода, не просто друзьями — по-настоящему близкими людьми. Именно это, наверно, и сыграло с ними злую шутку: Сонхва оказался совершенно не готов к тому, что однажды сводный брат придёт к нему в постель. Тогда Сонхва проснулся от скрипа половиц и с замиранием сердца почувствовал, как пахнуло мягким солодом с хмельным призвуком — запахом Младшего, как опустилось рядом тепло его тела и как настойчивые Сановы руки обняли его, а потом горячие губы легко и ласково стали касаться его влажноватой шеи. Сонхва лежал на боку, отвёрнутым от двери, так что Сан, думая, что он спит, снова и снова оглаживал его обнажённую спину: из-за летней жары Старший спал в одном нижнем исподнем. Горячо и мокро вёл Сан языком по выемке посередине его спины, а потом налёг на него и… заскулил. Тихо, тоскливо. — Люблю тебя… Хва… Почему ты такой… Почему ты, Хва? Почему… Его руки откровенно, уже не боясь разбудить, стиснули Сонхва грудь, и тот невольно выгнулся и простонал, когда Сан укусил его в шею и тут же всосался в неё, словно желая пометить. — Санни! — выдохнул Сонхва, содрогнулся всем телом и резко развернул их, наваливаясь на Младшего. Большие, всегда такие живые и жгучие глаза Сана сейчас были полны сладкого тумана, он облизывал губы и прижимал Сонхва к себе, даже не думая противиться. — Что ты делаешь? — тихо пророкотал Сонхва, будучи не в силах оторваться от этих глаз, перестать дышать гибельным солодом, перестать стискивать это гибкое, тугое тело в руках. С замирающим сердцем ощущал он, как встаёт у него естество, как наполняется желанием душа — запретным, гибельным желанием взять своего брата… сводного, но всё-таки брата! Более того: взять этого альфу, который так жертвенно откинул голову, подставляя под его зубы свою шею, словно умоляя о метке и признавая своё поражение. — Что ты делаешь, Санни? — сквозь зубы, едва сдерживаясь, прорычал Сонхва. — Зачем ты пришёл ко мне? — Потому что не могу больше без тебя, — так же страстно прорычал в ответ Сан. Он толкнулся и снова перевернул Сонхва на спину, быстро втиснулся ему — растерянному, смущённому — между ног и налёг, начиная потираться о его пах своим естеством, крепким, налитым соками молодого, бесстыжего желания. — Не могу, не могу, не могу! — шептал он, целуя лицо Сонхва и жадно ощупывая его выгибающееся напряжённое тело. — Ты мой, мой, я не отдам тебя им — этим тупым омегам, не отдам! — Омегам… — пробормотал Сонхва, стискивая его крепче и не давая снова укусить в шею. — Ты спятил, каким ещё омегам? Сан оторвался от него, заглянул полным отчаяния взглядом ему в глаза и выдохнул: — Мин Юнже! Я слышал, как старший Мин приходил к тебе с разговором о Мин Юнже! И вижу, как смотришь на него — на этого скромника, притворщика, которому я не верю, не верю! Ты не должен смотреть на него, он тебе не подходит! Только я… я люблю тебя! И старшему ты верить не должен: он всё врёт, всем сказки рассказывает, лишь бы пристроить своего Юнже! Сонхва прикрыл глаза. Да… Был сегодня у него разговор с этим хитрым омегой, который всё пытался пристроить кого-то из своих многочисленных отпрысков-омег за кого побогаче и посильнее в племени. И его можно было понять! Сыновья у него все были как на подбор: статные, очень красивые, послушные, воспитанные так, как и следовало. Вот только Сонхва — сколько ни намекал ему старший Мин, сколько ни кидали на него лукавые взгляды омеги Мин — не вёлся. Потому что всем сердцем своим любил только одного человека — скрывая, таясь даже от самого себя, отказываясь верить в это и упрямо закрывая глаза на истину — любил лишь своего сводного брата, дерзкого, порой грубого, сильного и безумно красивого Чхве Сана. Того самого, что сейчас смотрел на него горящим и полным тоски и страсти взглядом и упрекал в том, что он на кого-то там засматривается. — Нельзя!.. — жаром выдохнул ему в лицо Сонхва. — Слышишь?.. Что ты делаешь? Чт… ммм… Сан вцеловывался в него отчаянно, мял и сосал ему губы, оглаживая плечи, зарываясь пальцами ему в волосы, а потом вдруг стал тереться сильнее, заставляя невольно поддаваться, двигаться слитно, и с силой вжался лицом в шею Сонхва, дрожа бёдрами. — Глупый… мальчишка… — Сонхва стиснул его в руках. — Что мы теперь делать… будем? Сан поднял голову и глянул в растерянные глаза Старшего тёмным взглядом. А потом сполз вниз, целуя по пути хрипло дышащему Сонхва грудь и живот, оттянул исподнее и взял у него в рот. Сонхва вскрикнул громко, яростно вцепился ему в плечи — и только тут понял, почему Сана называли самым сильным охотником племени: у него были литые мышцы, он обхватил бёдра Сонхва так, что тот и шевельнуться не мог, а ещё он делал так приятно, так одаривал этой нежеланной, но огненной лаской, что Сонхва почувствовал себя слабым и податливым. Он смог лишь отзываться на жар Сановой страсти, упираться пятками в постель, чуть толкаясь бёдрами, чтобы глубже… чтобы ещё… — и всё. Его затрясло, когда он кончал Сану в горло, глухо и хрипло завыл он от той острой, искристой волны, которая накрыла его, и осознал в один миг, что ни один омега из Дома греха в Нащёрке — большой деревне у Стороти-реки, — который он посещал в гон и в котором был желанным гостем из-за щедрости и вежливости, ни разу в жизни не подарил ему такого наслаждения, как его собственный… — Что мы теперь будем делать, Хва? Я… Я не знаю… прости? — Жить дальше, Санни. Жить и надеяться, что нам простят всё это если не люди, то хотя бы Тресветлая. — А как же… Мин Юнже? — Ни за что. — Хорошо… Хорошо, Хва… Рядом с тобой всегда так хорошо! Только ты, клянусь… — Спи, глупый. Не лучшая клятва в твоей жизни… Вот так и вышло, что к долгой и тягучей зиме, когда Сану исполнилось двадцать один, а Сонхва было двадцать четыре, они не просто стали друг другу чем-то гораздо большим, чем сводные братья — они спали вместе, лаская друг друга во тьме самой глубокой ночи, закрывая друг другу рты, чтобы никто не узнал о беззаконии, что творилось у них в доме. Правда, по-настоящему друг под друга не ложились: удовлетворялись ртом и руками, так как никак не могли решиться сломать внутренних альф, которые упорно не давали им подставить зад под естество другого. Несколько раз, в пылу предгона, они были на грани, но останавливались, понимая, что это будет слишком сложно. А сложностей в их жизни хватало и без этого.***
Зима оказалась трудной для Трелунья. Сначала в семьях стали болеть малыши: один за другим они сваливались с горячкой, куксились и метались в жару, а бедные омеги метались над ними, пытаясь унять жар то холодными тряпками, то традиционными отварами. Но в этот раз ничего не помогало. И двое умерло, прежде чем Сонхва, вопреки воле Старейших омег, которые были привержены идее лечиться только тем, что даёт своим сынам в лесу Тресветлая, съездил в Нащёрку и почти силком притащил оттуда лекаря. Тот был полукровкой, получеловеком-полуволком, и владел тайнами лечения двух этих рас. Именно волчье питьё из горных трав и растирание с барсучьим жиром помогли остальным малышам остаться живыми, хотя двое из них потеряли слух из-за этой проклятой болезни. Ни Сан, ни Сонхва не были виноваты в том, что пришло это горе в племя, но они были вымотаны ужасно своей беспомощностью и страданиями потерявших своих детей родителей. Старшие омеги беспокоились за вожаков, особенно за Сана, который, чувствуя свою бесполезность, пропадал в лесах на постоянной долгой охоте, возвращался измученным, еле живым, и Сонхва отпаивал его горячими отварами и кормил жирным мясом, которое готовили ему Старшины, а потом выслушивал ворчание их на то, что не может он повлиять на младшего брата и заставить его бросить эти опасные охоты: запасов было достаточно, а ещё одного больного или покалеченного не вовремя проснувшимся, одичалым, медведем племени было совсем не нужно. А как было на него влиять? Еле живой, распаренный в бане, он наваливался на Сонхва, не слушая его возражений и укоров, мял его под собой, откровенно примеривался к его заднице — и шептал: — Хватит ругать меня, Хва… Соскучился я… Так соскучился по тебе… Приласкай лучше, слышишь?.. Сонхва тяжело вздыхал, силой переворачивал его на спину и ласкал его быстро и отчаянно, закрывая другой рукой ему рот и царапаясь о его вылезающие клыки, которыми Сан так и норовил посильнее прикусить ему шею, когда в конце всё же брал верх, валил Сонхва на живот и кончал ему на голый поджатый в страхе зад. Старший мог бы, конечно, избить его за это своевольничание, но… — Хва, любимый… если бы ты знал, как хочу… Хва, я хочу тебя… …но только Сан сосал ему так жарко и самозабвенно, только он так вылизывал ему грудь, пока ласкал внизу в ответ, только он мог так возбуждать Сонхва и доводить до хриплых жарких криков в затыкавшую ему рот жёсткую ладонь. — Тише, чш-ш-ш, Хва… Не кусайся! Мрак лохматый… Ммм… Ты так пахнешь, когда кончаешь, Хва… Мог бы — не выпускал бы тебя из-под себя, заставлял кончать и кончать… — Дерзкий мальчишка!.. Отпусти и спи уже… Санни, прошу: останься на это время со мной. Не надо больше уходить. Старшие ворчат, ты еле живым возвращаешься… — Там такая свобода и тишина, Хва!.. Здесь душно мне, душно! Они все вокруг смотрят, ждут от меня чуда, хотят, чтобы я спас… А я не спас! Ни Мигё, ни малыша Духёка! — Ты не виноват… — Но их могилы — попрёк мне! И нет мне покоя… Только вот так, под тобой… или когда ты подо мной… Но они все будут против нас! И так уже спрашивают, косятся, принюхиваются… Они заподозрят и обвинят нас, Хва… — Хватит, давай спать. Завтра к нам прибудут оборотыши из Чёрной Стаи, это будут наши первые переговоры с волками, ты же знаешь, как они важны! Ты должен там быть. Их охота снова была по краю нашей территории, надо это пресечь, не ссорясь с ними всерьёз. Они опасны, ты же знаешь, но нам край нужно заключить с ними договор о помощи на эту зиму и весну: у нас многое помёрзло, а у них земли лучше, хотя они и сеют мало. Если выгодно обговорим — будет, чем жить. Не знаю, чего они захотят в обмен на свою помощь и аренду земель, но надо торговаться до последнего, без этого… Ты меня слушаешь? — Да, да… Только… У меня скоро гон, Хва. Как бы оборотыши за желание напасть не сочли, у них же нюх не такой, как у нас, живо учуют — и это… — Вымоешься в травах, ничего. Они уважают только силу, а ты, когда в предгоне, как раз её и источаешь. И кстати… Ты… Где ты будешь… — Там же, у Кун Бо. И я хочу, чтобы ты был тоже там… Хотя бы немного чувствовать твой запах… — Зачем? Мы не делали так… Да и как людей оставить сразу обоим? — Оставим Ёсана или Чонхо — они справятся. А ты… Пожалуйста, будь рядом там. Я каждый раз мечусь, что изменяю тебе, что ты далеко, я не могу дотянуться… А когда ты там один, просто с ума схожу! Побудь там в гостинке, я знаю, там есть такие комнаты, что без шлюх. Побудешь? Хочешь — можешь даже… ммм… Нет… не могу это сказать… — Я побуду, если ты пообещаешь до гона никуда больше не уходить. — Хорошо. Обещаю. А сейчас… Хочу ещё, Хва… Возьми… в рот… — Ненасытный альфач… поворачивайся и… да, вот так…***
Чёрная стая — волки-оборотни, которых в Трелунье все за глаза называли оборотышами — всегда была грозой этих мест. Рассказывали, что они много и кроваво бились за право на обширную и очень богатую территорию с людьми и изгнали из этих мест котолаков, бывших когда-то здесь самыми настоящими хозяевами. С племенем Сонхва и Сана Чёрная стая никогда не вступала в споры, хотя не раз доносились в эти места слухи о том, как сурово обходятся волки с теми, кто пытается отнять у них то, что они считают своим, как жёстко ведут они деловые споры и как выгодно иметь с ними мирные и торговые соглашения. Собственно, именно последнее и толкнуло Сонхва послать в Чёрную стаю послание с предложением о сотрудничестве. И они с Саном очень обрадовались, когда волки быстро и легко согласились, поставив одно условие: переговоры будут вестись в поселении людей, так как на территорию своей Стаи они пускать никого не хотели бы… пока. На переговоры их вожак прислал трёх своих сыновей — могучих, как скалы, почти одинаково иссиня-чёрных волков. Они выглядели поистине устрашающе — эти трое, так что люди в страхе жались к своим заборам, когда они вступили в поселение и пошли по центральной улице к дому Глав племени. Сонхва вышел им навстречу один, а увидев, сузил глаза и нахмурился: вообще-то по людским селениям волки ходили только в человечьем образе, однако посыл Чёрных был ясен: они не чувствовали себя пока ничем никому обязанными, у них были свои правила и пока не для кого им было их нарушать. И всё же они обратились прямо перед Сонхва, не стесняясь своей наготы, не боясь ледяной метели, которая стала прихватывать Трелунье ближе к полудню. Выпрямившись, встали они перед Сонхва рядом, и тот, что был немного выше и явно старше и сильнее остальных, хрипло сказал: — Приветствую от имени великой Чёрной во имя Тресветлой Белой, вожак Сонхва. Позволь войти в твой дом, ведь мы пришли с миром. Сонхва скинул с себя длинный плащ и протянул его ему, поняв, что перед ним Старший из послов. — Прими как дар, сын вожака славной Чёрной стаи Намджун, и твоим братьям Джину и Тэхёну сейчас вынесут одежду. Он обернулся и увидел, что Сан спускается с лестницы с двумя простыми длинными балахонами, которые Старшие омеги сшили специально на тот случай, если гостям надо будет обращаться. А через плечо у него были перекинуты такие же богато вышитые плащи, как и тот, что Сонхва отдал Старшему. — Примите как дар, — коротко склонив голову и тут же гордо выпрямившись, обратился Сан к младшим, и те с таким же вежливым полупоклоном приняли одежду из его рук. Лишь после того, как они все оделись, Сонхва повёл их в дом.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!