Вернутся к фанфику
6.
18 декабря 2025, 19:19Папа на самом деле называл его Лучиком.
— Ты улыбаешься, как солнышко, Уён-ни, — растягивая последний слог на свой, особый, манер, говорил он смеющемуся у него на коленях сыну. — И в глазках у тебя рыжие огоньки, ты знал?
Уён мотал головой и смеялся звонче, чем раньше. Вскакивал с его колен и носился, как угорелый, вокруг него по полянке или крохотному садику перед их домом, с такой любовью ради папы посаженному отцом. Тот был угрюмым и суровым человеком, и лишь в одном случае на его лице появлялась немного смущённая и словно натужная улыбка — когда он смотрел на своего супруга. На его прекрасные, вытянутые к уголкам, типично лисьи глаза, на его тонкие губы, почти всегда раскрывавшиеся в ласковой усмешке, на то, как тот ходит — плавно и медленно — как слабыми от болезни руками что-то трёт и режет на кухоньке, что-то вышивает на своей лавке у окошка, в которое так любит смотреть. Как иногда учит Уёна нанизывать нитяные бусинки на длинные верёвицы и смеётся, когда Уён ворчит, что долгое это дело. Ворчит — но от папы не отходит и дела не бросает: уж больно красивыми получаются украшения, что потом можно отдать соседским ребятишкам, чтобы не дразнились и не гнали как полукровку.
А ещё папа учил Уёна петь разные песни — весёлые и печальные, добрые и ласковые, колыбельные и для того, чтобы позвать вёсенку или «напеть» большого снегу, чтобы покататься с горы на досточке. Уён любил петь, голосок у него был звонкий, так что даже отец порой заслушивался и забывал смотреть на него с тяжкой печалью.
Уён же, как и он, любил просто даже смотреть на своего папу — таким тот был красивым и добрым, что хотелось постоянно обнимать его, путаться пальцами в его длинных рыжих волосах и чтобы в глазах его сияли смешинки-искорки. Так что когда папа слёг и искорки больше не могли зажигаться в его глазах, Уёна словно лишили радости в жизни. Она стала скучнее и серее, состояла теперь лишь из угрюмых взглядов отца, папиного натужного кашля, запаха противных трав, которые выпаивали папе очередные лекари, пытаясь поднять его на ноги, и голода — постоянного, тянущего в животе противным. Оставались только кожаные ремешочки да нити для плетения, которых когда-то папа наготовил очень много, — они отвлекали хотя бы немного и дарили воспоминания о счастливом времени, когда папа учил его этому нехитрому ремеслу.
А ещё был холод. Постоянный, даже летом, ведь лето в их краях было тоже серым и унылым. Уён пытался проникнуть к папе в комнату, чтобы погреться на его груди, как делал это раньше, но отец отгонял его недовольным шипением, замахивался на него и что-то ворчал о том, что он и так забрал у папы слишком много, чтобы теперь надеяться получить что-то ещё. И всё равно, рискуя быть пойманным и выпоротым, Уён забирался к папе в комнату, прилегал на край его жёсткой постели и ложился щекой в его бледную, сухую, странно горячую руку.
Папа смотрел на него со слезами, гладил другой рукой и шептал сорванно, чтобы не услышал отец:
— Уён-ни… мальчик мой… прости меня… прости, малыш… Уён-ни… прошу: вырасти и будь счастлив, тогда… тогда хотя бы всё не… напрасно…
Уён не понимал его, но отчего-то хотелось плакать, слёзы теснились в груди и перехватывали горло, но он держался, растягивал губы в улыбке, целовал папины руки и ласково просил скорее вставать, ведь скоро лето, в садике будет так зелено, так хорошо…
— Спой мне, — хрипло, задыхаясь, просил папа, — только тихонько… От твоего голоса мне… вроде и полегче…
И Уён пел, тихонько, вполголоса, как когда-то сам папа пел ему, пока он засыпал. Гладил папины руки и пел, глотая горькие слёзы, что сами лились у него из глаз. А папа, откинувшись на подушку и закрыв глаза, слушал, и дыхание у него вроде как легчало, и на губах мелькала едва заметная улыбка. Но потом он начинал боязливо поглядывать на дверь и шептал:
— Поди, поди, милый… Спасибо, утешил меня… Кашки поешь, там отец готовил мне, я знаю… Беги, малыш, беги в свой уголок…
Потом папа ушёл. Так сказали Уёну родственники, которые вдруг завалились в их дом кучей, шуровали там, перерывали сундуки, что-то бесцеремонно ища, суетились, шумели, готовили в кухоньке чего-то мясного, вкусно пахнущего, чем потом вдруг стали угощать всех, кто почему-то к ним приходил в эти дни. Глядя на Уёна, они сокрушённо качали головой. А Уён тогда впервые увидел дядю Кун Бо.
Тот как-то подошёл к нему, склонился над ним, сжавшимся на лавке при его приближении, а потом присел рядом и спросил, щуря быстрые и хитрые глаза:
— Эй, Ёни, ты голоден? Что, отец совсем не следит за тобой? Экой ты грязный… Хоть бы вымыть тебя, что ли. А то перед людьми-то совестно.
Уён сжался сильнее и пробормотал, что мылся совсем недавно.
— Э-э, не ври, — махнул на него рукой Бо. — По вони твоей звериной скажу, что не мылся. А ведь ты омега, может, даже толк какой из тебя получится, как в возраст войдёшь. А пока пошли. Вымою тебя.
Эта забота, такая незначительная и не особо искренняя, как почему-то чувствовалось Уёну, тем не менее тронула его, ведь уже какое-то время он не чувствовал никакой заботы.
А потом вдруг стало тихо-тихо в их доме. Тихо и сумрачно. Отец уходил рано на работу, пока она была, оставлял Уёну горшок с самой простой кашей да кусок хлеба, а воды надо было добывать самому. Уён стал убирать в доме по мере своих сил, скрёб и оттирал, как делал папа, чтобы бороться с голодом. Копал какие-то корешки в садике, поливал кусты в надежде, что там что-то весной зацветёт. Переделав всё, что мог, садился делать незатейливые украшения, которые теперь продавал потихоньку знакомым юным омегам. И они, как ни странно, всегда раскупались с охотой. Правда, материал заканчивался, так что он распоряжался им скупо, с тоской думая, что будет делать, когда больше не будет у него этого занятия, что так его успокаивало и хотя бы немного утишала боль от одиночества и становившейся всё более явной неприязни отца.
Тот возвращался поздно и почти всегда пьяным. Пил и дома. Пил — и пел тоскливые долгие песни, от которых Уёну хотелось выть. Но он не смел при отце: однажды тихонько заплакал и подвыл себе, так тот швырнул в него деревянной миской и закричал, чтобы не смело лисье отродье вести себя, как зверь, не позорило его, человека, перед соседями.
Когда Уён пошёл в рост сильнее, в семь лет, у него появились первые уродства. Не мог он больше удерживать свой лисий облик — и тот стал проявляться чаще, а потом и вовсе он перестал его держать в своей воле. Отец долго смотрел на его уши, когда Уён не смог в первый раз их убрать, а потом схватил за одно, выволок орущего от боли сына за порог и толкнул так, что Уён скатился с порожка кубарем.
— Не уберёшь — не войдёшь в дом! — хрипло гаркнул отец. — Это всё ты, ты! Песенки свои пел — а теперь только всё воешь? Для меня только вой у тебя есть? Думаешь, раз прячешься в чулане, так я не слышу? Так ведь это ты погубил его! Не я! Ты! Лучше бы тебя не было, сучёныш! Теперь ещё и смотреть на тебя, урод, смотреть и думать, что было бы, если тебя не было?! Убирайся! И с этим всем в мой дом не возвращайся!
На улице стояла поздняя осень, а на Уёне была лишь домашняя цигейковая кофта и штаны без подворотов, так что он быстро замёрз. Сжавшись, сидел он под забором у своего дома, не смея войти. И лишь вмешательство соседей, устыдивших отца, не дали ему тогда замёрзнуть окончательно. Отец в дом пустил, но, закрыв дверь, впервые избил его до полусмерти. На все его крики бил сильнее — и с того вечера Уён стал заикаться. Мир, который сломался после ухода папы, теперь ломал ему голос, не давал продохнуть и выговорить слово целиком, так что вскоре он вовсе умолк. Тем более, что отец, если он молчал и прятался, не вспоминал о нём. Не успевал спрятаться — бил так, что иногда казалось: на самом деле хотел убить. А больше болело не тело — душа. Потому что то, что кричал ему отец, было во сто крат ужаснее, чем все его жестокие побои.
Может, именно поэтому Уён не смог горевать даже немного, когда отец однажды не вернулся домой. День, два, три — а на четвёртый его принесли из леса мёртвым. И опять набежала родня, которая до этого в их мрачный домишко и носа не казала. Похоронили отца, под шумок разделили нехитрый скарб, а Уёна, как шапку или полушубок, отдали Кун Бо, который разглядел для себя что-то привлекательное в худом и синем от побоев молчаливом сумрачном подростке-омеге.
— Пойдёшь со мной, — сказал Бо. — Самое первое и главное — слушайся. Скажу — на коленях поползёшь, скажу — работать будешь от света до света. А скажу… — Он сузил глаза и понизил голос: — …будешь учиться делу, которое кус честного хлеба даст, ясно? И чтобы не смел рта открыть мне, а то живо на улице окажешься.
Уён ничего не ответил, опустил глаза. Выбора у него не было, и он это прекрасно понимал. Так и стал жить в доме дяди Бо. Что это был за дом и чем зарабатывал свой «кус честного хлеба» дядя, понял не сразу, конечно. Грязная и пошлая мишура цветастой обёртки дома греха поначалу ему даже нравилась: все смеются, поют песни, обнимаются…
Шлюхи мальчонку привечали, работой не нагружали, не гнобили даже иногда помогали, когда дядя срывался на нём и поколачивал: иногда ему нужно было на кого-то выплеснуть злобу и гнев, а Уён стал для него чем-то вроде мальчика для битья. Омеги, что жили в доме, напротив, жалели его: его судьба напоминала им о том, что их собственная на самом деле не такая уж и страшная, а таких убогих мы всегда любим.
Они привыкли к его ушам на удивление быстро, даже иногда ласкали небрежной рукой эти рыжие «украшения», которые Уён искренне и всей душой ненавидел, вздыхали и украдкой совали вечно полуголодному мальчонке, у которого не было возможности купить что-то своё, так как денег ему дядя не давал, а взять их самому было неоткуда, кусочки сахару или постные пирожки, которые покупали на свои деньги втайне от дяди Бо. И хвалили его песни…
Да, иногда он пел. Не для них — для себя, пока работал. Забывался, увлекался делом — и напевал что-то, а если был один — напевал достаточно громко, чтобы они слышали. И они стали приходить его послушать.
— Удивительно, — восхищались омеги, трепля дико смущённого Уёна по щёчке, — когда поёшь, вообще не заикаешься! Как же так? Может, ты притворяешься? М? Нет? Ну, так спой ещё, да что-нибудь подушевнее!
Чаще Уён отказывался и убегал под их смех, но иногда, когда день не был особо тяжёлым, когда дядя не вспоминал о нём ни утром, ни вечером, когда удавалось перекусить чем-то вкусным или просто свежим — он пел. Ему было не жаль, особенно для тех, кто был с ним добр. Они слушали, опускали головы на грудь и иногда роняли слёзы — светлые или горькие, как у кого выходило. И одаривали чем-то стоящим, хотя он и отказывался: пел-то он для души, а не ради пряничка или леденцового петушка на длинной красной деревянной палочке.
Так что омеги дома греха привыкли к нему, и стал он для них чем-то привычным, вроде мебели. При нём раздевались и меняли исподнее, ему доверяли иногда помогать дорогим шлюхам в купальнях — там он таскал воду для их чанов. Ну, и слышал, конечно, о чём они, расслабленные паром и горячей водой, откровенничали, ничуть не смущаясь юным возрастом своего прислужника.
Многое он узнал от них поневоле, и не раз красными его щёки были вовсе не от пара и жара. Например, от них впервые узнал он о том, что всех клиентов делят они на разные группы и дают им прозвания, в зависимости не столько от низких предпочтений альф, сколько от нрава. Бывают просто душки, бывают скучные и долгие, бывают — быстрые и безобидные, а бывают — волки. И волками звали как злых и жестоких, любящих мучить и терзать людей, так, собственно, и оборотышей — настоящих волков, которые, по словам обитателей дома греха, были самым страшным сном любого из них.
Волки, как шептались обитатели дома греха, не щадили тела, которые трахали, удовлетворяться любили скопом, грубо и жёстко, не считаясь с ущербом, который наносили бедным омегам. Да, платили они очень щедро, но за свои монеты требовали полного подчинения. Им не нужны были стоны, не нужны были похвалы или ласки — они драли дырки, им было неважно, что за шлюха был перед ними, они почему-то не считали их омегами, звали всегда только так — шлюха. Правда, если совсем честно, то приходили они в заведение дядюшки Бо очень редко, были всегда для него желанными гостями и ни в чём не знали отказа.
— Этому старому курдюку радость и монеты, а нам — разодранные задницы и царапины по всему телу, — шипели омеги. — Эти твари могут и обратиться во время траха, драть огромным волчьим хером — и всё равно, что ты извиваешься и верещишь под ним.
От этих рассказов Уёну, который уже к этому времени смутно, но всё же понимал, что происходит в доме, где его приютили, становилось дурно. Несмотря на всю грязь и разврат, что творился вокруг, он оставался на удивление целомудренным и невинным. Отчего-то у всех омег дяди Бо он вызывал желание сохранить его чистоту. Они берегли его от самого страшного и стыдного. Гнали, когда должны были прийти особо развязные гости, которые могли не дотерпеть до комнаты и начать лапать и раздевать прямо в общих коридорах или зале, твердили, чтобы не покидал комнаты после заката, кричали, когда он всё же пытался помочь на кухне или во дворе и невольно видел, как бесцеремонно их обхаживают клиенты.
Дядя Кун Бо никогда не скрывал, что ждёт лишь, чтобы Уён вошёл в возраст и чтобы на него нашёлся хоть кто-то, кого не дёргает от его уродств. Эти самые лисьи причиндалы, принеся Уёну массу неприятностей, тем не менее спасли его от того, чтобы стать самым юным шлюхой в доме греха своего дяди. И Кун Бо это бесило невероятно. Горько клял он свою судьбу, которая подкинула ему отвратительного полукровку, которого не продать, несмотря на симпатичную мордашку и гибкое юное тело. Не раз и не два бил он Уёна именно за это: хлестал по щекам за бесполезность и дармоедство и таскал за волосы от бессильной своей злобы. А сам заваливал работой — самой тяжёлой, самой грязной. Уён и стирал, и отмывал заблёванные нужники, и выносил помои, и чистил сажей посуду — в общем, отрабатывал свой скудный хлеб, как мог, не жаловался и почти не плакал. И о другой жизни не мечтал.
То есть… нет, вру. Конечно, мечтал. Не сразу, не всегда. Но несколько последних лет — точно. И причиной того, что в его робкой и забитой душе появилась смелость, чтобы начать хотя бы иногда думать о том, что может быть в жизни хоть что-то по-другому, был…альфа.
Тот, кто перевернул весь мир полукровки, уродца и заики Чон Уёна с ног на голову, пришёл к ним в первый раз в сопровождении своего брата на свой первый полноценный гон. Пришли они посреди ночи, в большой праздник, так что почти все омеги уже стонали по комнатам под своими клиентами, а дядя Кун Бо, увидев новых гостей, заквохтал, заохал, прибежал в комнату Уёна, грубо растолкал его и приказал будить и помочь подготовить двоих омег, которые отдыхали и которых не должны были трогать в эту ночь. А сам побежал устраивать дорогих гостей.
Уёна едва не побили за то, что он разбудил уставших омег, но — что делать? — клиенты есть клиенты. А Уён увязался за ворчащими омегами, поправлявшими на ходу свои развратные наряды и, увидев альфу в зале, замер, не в силах оторвать взгляда от него. Второй альфа, что привёз его, уже ушёл, оставив брата на попечение суетящегося вокруг с подносом и ключами от специальной «комнаты для особых альф» дяди Бо. Уён, спрятавшись за тяжёлой занавесью, глаз не мог отвести от этого альфы — так он был красив, статен, выглядел сильным и гордым. Глаза его, прикрытые длинными ресницами, блестели от гонной жажды, крылья носа раздувались, словно он жадно внюхивался в воздух, выискивая в нём что-то знакомое, а шея, обнажённая в небрежно застёгнутой рубахе, была сильной и влажной от пота, который сверкал под светом свечей.
Такого красивого альфу Уён никогда не видел. Но даже не это главное. От альфы явно наносило просто невероятно приятным, благородно строгим и в то же время каким-то горячим ароматом — что-то жжёное, островато-древесное, вкусное… Уён почувствовал, как у него слюна потекла из уголка рта и испуганно прикрыл рот ладонью, заливаясь краской. А глаза всё ели и ели альфу, пока тот осматривал омег, небрежно ткнул пальцем в одного, а потом низким, гортанным голосом сказал, что берёт обоих. И дядя Бо восхищённо заохал, рассыпался в льстивых словах о самом альфе, об омегах, которых почему-то вдруг назвал «лучшими среди всех», и быстро повёл красавца-альфу в комнату. А Уён так и остался стоять за своей занавесью. И отчего-то в сердце у него что-то остро сжималось, хотелось реветь и выть — как и всегда, когда ему было больно из-за обиды или несправедливости.
Альфа стал бывать в доме не так чтобы часто, но регулярно. И шлюхи отзывались о нём едва ли не с восторгом. Правда, говорили, что брат его, который тоже теперь проводил гон в доме дядюшки Бо, и более ласковый, и менее строгий, но и этот тоже очень даже ничего: дерёт жёстко, но всегда приятно и не слишком больно.
— Больше любит в рот, — делились они друг с другом, разнеживаясь в чанах с горячей водой, — даёт глубоко, но терпимо, не душит.
— Такому красавчику многое простить можно — с его-то глазками.
— Ну, брат-то всяко покрасивее будет.
— Кому как, а вот по мне — так лучше нашего солнышка нет.
— Это потому, что он тебе монеты дарит серебряные.
— А знаешь, как я у него их беру?
— Ахаха, да уж слышали, какой ты гибкий да хваткий во всех местах, ахаха-а…
— А солнышко-то щедр, щедр, ну, так что сказать — всё-таки глава племени, хотя и молоденький…
— Почему солнышко? — спросил как-то, сгорая от любопытства Уён у омеги, которого альфа, запавший ему в сердце, выбирал чаще остальных на гон.
— Имя его в говоре его племени означает «солнце», — лениво обтираясь, ответил тот и мечтательно вздохнул. — Если бы такой позвал — куда угодно, хоть в землянку, хоть к мраку в пещеру — я б не раздумывал.
«Я бы тоже… — подумал тогда Уён. — Солнце… А я — Лучик. — Он хихикнул про себя и тут же смущённо прикрыл рот рукой. — Просто красивый альфа… Просто очень хочется хоть раз, чтобы увидел меня и не отвернулся с отвращением, как вчера этот старый жирный боров-лавочник. Сам от своего омеги бегает — а туда же, сморщился так, что блевать хотелось».
Уён невольно всхлипнул, вспоминая, как обидно обозвал его вчерашний клиент, попавшийся ему на пути, когда он шёл с горячим мясом для дяди Бо, как шикнул презрительно и крикнул вслед что-то мерзкое о его заднице и хвосте…
«Откуда про хвост узнал, — досадливо морщась, подумал Уён. — Я и не помню, когда последний раз было так хорошо, чтобы хвост-то появился… Сука блудливая, а не лавочник, даром, что богат. А этот… — И он, закрыв глаза, замер с бледной улыбкой на губах. — Если бы только оказаться рядом с ним… Если бы только… хотя бы ненадолго… Может, он бы заметил не только проклятые уши? Может, я бы смог приглянуться ему?.. Жаль, что этому не бывать…»
Но только, видно, слишком сильно Уён хотел этого — оказаться рядом с альфой, от которого так билось его невинное и чистое сердце. Луна услышала, Звёзды озарили, а Мрак, ухмыляясь, положил свою тень — как и всегда. Желание исполнилось, да вот только…
Началось всё с того, что в один несчастливый вечер Уён попался на пути полупьяному клиенту-волку. Тот был молод, развязно хохотал, таща на плече свою добычу на этот вечер. Омега обречённо постанывал и громко жалко охал, когда волк шлёпал его ладонью по почти голой из-за задравшегося подола балахона заднице. Увидев замершего и сжавшегося у стены в узком коридорчике Уёна, гость, однако, остановился и с изумлением уставился на него.
— Эй! — Он икнул и выругался сквозь зубы. — Проклятая брага, херов дядька Бо, вечно дерьма подсунет… Эй, ты! — Он вытянул палец в сторону обмершего от страха Уёна. — Ну-ка, иди сюда! Почему я тебя раньше не видел, а? Ты же это… недозверёныш, да? Полукровка?
Уён низко поклонился ему и хотел было шмыгнуть мимо, но волк вдруг грубо скинул омегу с плеча, так, что тот с глухим звуком ударился о стенку, и, уперев руки в бока, зло оскалился:
— Стоять, я сказал! Эй, ты! Рыжие уши! А ну, ко мне, живо, шлюха!
— Я н-не… ш-шл-лю… — начал было, заикаясь больше обычного, Уён, тщетно мечась в поисках прохода. — Н-не н-надо…
— Хватит, красавчик, — чуть морщась, повис у волка на плече омега и быстро показал Уёну глазами, чтобы бежал. — Иди ко мне, я тебя…
— Пшёл вон! — рявкнул волк, но не оттолкнул, а схватил за волосы и с силой толкнул на стену. Омега упал, и волк яростно вызверился на него: — Я приказал не говорить со мной! Сука подзаборная! Ты! — Он снова обернулся к отчаянно дрожащему Уёну. — Ты следующий, слышишь? Ты… Нет, не для меня… — На пьяном лице появилась злобная ухмылка. — Я тебя подарю… Сам терпеть таких не могу, но он… Дружок мой… Он всякие диковинки любит, а ты пойдёшь ему, чтобы он был со мной… добр… Эй, тварь! — неожиданно громко крикнул он несчастному омеге, который, пошатываясь, стоял у стены. — Ко мне! На колени! — Омега медленно опустился перед ним на пол, а он вдруг стал расстёгивать ремень на штанах. — Отсосёшь здесь! Возместишь своё непослушание, сука!
Не дожидаясь, чем всё кончится, Уён опрометью кинулся из коридорчика, задыхаясь от слёз, прибежал в свою комнатушку и рухнул на постель, молясь, чтобы волк был слишком пьяным, чтобы потом что-то помнить. Однако молитвы не помогли. И на следующее утро дядя Бо позвал его к себе и торжественно объявил, что его купили на ночь через три дня — развлекать драгоценных гостей.
— Нет, — едва слышно отозвался Уён, низко опуская голову. — Н-не… п-пойду…
— Что? — Голос дядюшки змеился тихо и страшно. — Что ты сказал, Ёни?
— Не надо! — Уён быстро опустился на колени перед ним и вытянул в молящем жесте к нему руки. — Не н-надо, д-дядя! Прошу! Н-не отдавай…
Удар, который обрушил Бо ему на голову, был страшен: Уён отлетел к столу и ударился плечом о его ножки. А взбешённый омега стал тыкать его в рёбра острым носком своей домашней тапки.
— Ты, ты! Слышишь? Ты! Не смей! Говорить мне! Нет! — верещал дядя. — Ты мой, ты мой товар, ты моя вещь! Я столько сил и денег вложил в тебя, кормил тебя, одевал! Кров над головой, пища, моя забота — это всё ничего не стоит, да? Думаешь, после всего, нищая погань, убожество сиротское, ты можешь рот открывать?! Вон! — Яростный крик поднял Уёна, у которого от боли мелькали мушки перед глазами, на ноги и погнал к двери. — Вон! И чтобы в нужное время был готов, с чистой задницей и ртом, в балахоне — как и все! А нет — так я тебя в подвале сгною! На хлеб и воду посажу! На цепь, как шавку, как тебе и положено, рыжая тварь!
Уён рыдал весь вечер и всю ночь. Обдумывал план побега, пытался понять, как можно выбраться из дома так, чтобы никто не заметил. И горькая истина именно тогда открылась ему: некуда было бежать. Да, сбежать он мог, его даже могли чудом не поймать и не вернуть, но — дальше что? Ни денег, ни одежды зимней хорошей, ни умения жить, ни знания того, что и где в этой местности есть, чтобы можно было скрываться от мерзкого старика, который будет его искать… Да ещё ведь и живут где-то неподалёку эти ужасные волки, которым его хотят отдать…
Никто не приходил к Уёну, никто не тревожил его целый день, и он совершенно отчаялся за это время, поняв, что положение у него безвыходное. Оставалось одно: снова идти к дяде и умолять его. Может, пожалеет, не станет отдавать волкам. Уён ведь может работать, может, если кто согласится взять его в постель! Пусть и неумелый, зато он чист, а это ведь чего-то да стоит, и он слышал, что весьма дорого! Если попробовать упереть на это…
Но всё оборачивалось против него в тот день. Утром и днём дядю он не нашёл: тот был в городе за какой-то своей надобностью, а когда вечером он пошёл его искать, то увидел, что к ним прибыл тот самый альфа, который бередил его сердце: у него был гон, и его брат привёз его на утешение. Сердце Уёна запылало от боли, когда он увидел, как, лебезя, дядюшка подсовывает красавцу не самых лучших, не самых красивых, зато выносливых омег, которые как раз были умелыми утешальщиками, а альфа явно равнодушен к их лицам, чуть морщится от запаха, но жадно и откровенно лапает их, видимо, не в силах уже удержаться и дождаться комнаты.
Чтобы не видеть этого, Уён в слезах нырнул за занавесь и уже было решил просто убежать — и будь что будет, ведь дядя словно забыл о нём, как вдруг тот повысил голос, выкликая помощника. Никого не было рядом — и Уён, не особо раздумывая, сунулся, чтобы помочь. Дядя зыркнул на него злобно, гаркнул, чтобы поторапливался и позвал для гостя лучших омег, из комнаты А — той, где были самые дорогие и непотасканные. Уён неловко развернулся, замешкался, так как увидел, как уводят омеги того, к кому он стремился всей душой, и тут же попал дяде под горячую руку. Тот заорал на него и изо всех сил толкнул, так, что Уён едва не упал на грудь гостя — брата милого ему альфы. Тот подхватил его, с изумлением заглянул ему в глаза и замер. Замер и Уён, внутренне сдавшись и ожидая грубого слова или попрёка.
— Ты такой красивый, малыш…
Никто и никогда не называл Уёна красивым. Никто и никогда не смотрел на него вот так — с искренним, хотя и немного печальным восхищением в лучистых, ласковых глазах. И Уён, поражённый в самое сердце, застыл перед ним, не в силах отвести взгляда от его прекрасного лица.
Дядя Бо что-то кричал, он, кажется, даже ударить хотел — Уён не почувствовал. У него в ушах, в груди, в душе всё ещё звучал певучий тихий голос: «Ты такой красивый… малыш…» Почему-то он был уверен, что только что встретил и рассмотрел самого доброго и чудесного человека из всех, кого когда-либо видел. Сонхва… Он знал, что этого альфу зовут Сонхва. И пока бежал к комнате А, и пока, пошатываясь, шёл к своей, — всё думал и думал о том, что этот альфа, Сонхва, сейчас так недалеко от него: кажется, он собирался ждать, пока у его брата — Сана… милого и чудесного Сана! — кончится гон. И даже находиться в одном доме с этими двумя людьми теперь казалось ему чудом.
Вдохновлённый этим чудом, он неплохо выспался ночью, а утром твёрдо решился снова обратиться к дяде с просьбой о пощаде.
— Да как ты смеешь снова со мной об этом говорить? — процедил Кун Бо, едва Уён смог выговорить первые слова своей мольбы. — Я думал, ты образумился, смирился, думал, что ты всё осознал!.. Для тебя уже готова купальня, немедленно туда! Немедленно! Сучье отродье! Шваль неблагодарная!
Он кричал громко, говорил ужасные, страшные и до слёз обидные вещи о папе и отце Уёна, о нём самом и его никчёмности, о том, сколько сделал для него!
— Я же… Я же могу с д-другими! — с мучительным выдохом проговорил Уён, силясь не зареветь от отчаяния. — Я н-научусь быть ш-шюх-хой д-для т-тебя! Только н-не в-волки!
— Заткнись! — заорал в ответ Бо. — На что ты годен?! Шлюхой? Да ты в уме? Кому ты нужен?! Нашёлся на тебя охотник — я так рад был! Думал — ты оценишь мои старания, с благодарностью примешь возможность хоть как-то мне отплатить за добро — и что же?! Убирайся, мерзавец! Ты сделаешь именно так, как я сказал, а не сделаешь — я тебя отдам на чёрный круг, тебя поимеет за бесценок вся местная шваль! Ты сдохнешь под ними, клянусь! Вон!
И он, размахнувшись, швырнул в Уёна тяжёлой деревянной плошкой, в которой уже потухла свеча. Уён увернулся и кинулся прочь. Тяжело дыша, в своей комнатушке он сел на постель и закрыл глаза. Надо было что-то делать. Под волков он не ляжет. Никто не вступится за него, дяде слишком много заплатили — он позволит жестоким клиентам делать с Уёном всё, что они захотят. Так не должно быть с ним, не должно!
И тут перед его глазами снова вспыхнули ласковые и тёплые глаза красавца по имени Сонхва. Кажется, Уён ему понравился? И его ушки не вызвали у этого альфы отвращения? Так может, удастся с ним договориться? Если предложить ему что-то, что ему понравится, может, он вступится за несчастного омегу, докажет дяде, что Уён может быть хорошим шлюхой — для человеческих альф! Раздумывать слишком долго было некогда: Уён не сомневался в том, что дядя вскоре пришлёт за ним, чтобы его подготовили на заклание жестоким зверям, которые его купили. Так что он шмыгнул из своей комнаты и прямиком пошёл туда, куда дядя поселил Сонхва.
То, что произошло с ним в той комнате, долгое время после Уён вспоминал с содроганием и слезами радости и благодарности одновременно. Отсасывать альфе оказалось больно и неприятно: Сонхва, несмотря на все свои ласковые слова и добрые глаза, драл ему горло жёстко, правда, недолго. Жаловаться было глупо. Сначала ведь альфа едва не гнал его, не понимая, чего хочет от него Уён. Может, ничего бы и не было, но Сонхва был пьян. Именно поэтому поддался, как потом понял Уён. Поэтому же одним отсосом не удовлетворился и полез к Уёну за продолжением, не стал слушать тихих и слезливых возражений — подмял под себя и сдёрнул штаны.
Однако не силой, нет. Сначала он заворожил омегу словами — о его синих глазах, о его красоте, о запахе, который вкусен и манит… Эти слова заставили душу Уёна трепетать, а сердце дрожать от томной, тягучей и сладкой боли. И он сдался альфе, он отдался ему, хотя до последнего пытался вяло противиться и что-то там невнятное шептать, потому что краем сознания понимал: он совсем не готов был прямо ложиться под альфу, он совсем не хотел этого, даже под Сонхва.
Но слушать его не стали — разложили и взяли. И когда Сонхва трахал его, размазанного по постели, исходящего слезами и слюной, то говорил, как нравится ему Уён, что он нежный и светлый, что хорош до ужаса, что вкусный и сладкий…
«Значит, могу! — рвалось через тугую и маятную, хотя и сладкую телесную боль в отуманенное сознание Уёна. — Я могу… могу… нравлюсь, я ему… нравлюсь! Ох, нет, нет!» Сонхва налёг плотнее в этот момент, и Уён вдруг понял, что сейчас альфа кончит в него! Что от этого случается неприятность под названием «беременность», он, конечно, знал, так что попытался воспротивиться, но Сонхва сдавил его силой — и излился в нутро!
И когда испуганный и оторопелый Уён растерянно захныкал, альфа, утешая, вдруг назвал его «лучиком». Сначала Уён решил, что ему показалось, но нет — пьяно ухмыляясь, альфа бормотал ему о том, что он рыженький и хорошенький, мял лисьи ушки, и от этого не было больно — это оказалось до ужаса приятно! И чем-то родным и тёплым потянуло по жилам, истосковавшееся по ласке сердце откликнулось доверчиво и глупо — и Уён смог расслабиться в руках этого альфы и заснуть, забыв о том, что вообще не собирался этого всего делать — лишь пришёл, чтобы попросить того, кого сделал первым клиентом, о помощи. Всего лишь…
Но судьба снова оказалась непредсказуемой и странной штукой. А Сонхва оказался не просто хорошим любовником (на самом деле Уён отлично понимал, как ему повезло с таким «первым» разом, так как наслушался он рассказов о том, как бывает с теми, чью девственность продают небрежным, злым или жестоким клиентам). На следующее утро, когда дядя Бо прибежал с явной целью убить Уёна за своевольничание, а потом за ним явился и тот волк, которому Уёна продали, Сонхва вступился за едва не умершего от ужаса омегу.
Уён не сразу понял, что произошло. Он слышал, но едва понимал, о чём именно торгуются дядя Бо и Сонхва, так как мог думать лишь о том, что сейчас слишком близко от волка, который по сути является его владельцем, так как заплатил немалые деньги за право взять то, что Уён добровольно отдал другому. О том, как ценят волки честные сделки и как мстят за обман, тоже слышал он за свою жизнь достаточно. И вовсе не злобного дядюшки опасался, вжимаясь в постель за спиной Сонхва — нет. Он боялся снова натолкнуться на огненный, прожигающий волчий взгляд огромного альфы с белоснежным оскалом, хитрым и хищным прищуром и на удивление мягким и приятным голосом. Да, он был красив — этот волк! И улыбался так сладко, да ещё и эти странные ямки на щеках… Но Уён не верил его благородной красоте, его улыбке, ласковому блеску в его глазах. То, что это был истинный хищник, то, что он пришёл за своей добычей, — это было слишком явно.
Вот только добычей был не Уён. И это омега понял, когда громкие крики превратились в деловую суховатую торговлю, а голоса потеряли злобу и стали спокойнее. Тогда он осмелился поднять взгляд и снова посмотреть на волка. А волк, не отрываясь, смотрел на Сонхва. Это было странно, но, кажется, этому альфе не было никакого дела до обманувшего его ожидания Чон Уёна. И на дядю он не слишком-то сердился. Единственным, кто его интересовал здесь, был Сонхва.
И сначала Уёну стало даже тревожно за своего заступника, но тот был, кажется, в полном порядке, взгляды волка его не тревожили, а больше волновала цена, которую дядя запросил за… Уён не мог сначала даже осознать этого. За то, чтобы отдать его, своего племянника, в чужое племя. Отдать как домашнее животное, как раба, как… как кого?
Одно успокаивало и не давало впасть в трясучку: Сонхва смотрел на него ласково и с каким-то странным раскаянием. Он был мягок, тепло улыбался Уёну и говорил ободряющие слова, в которые Уён, впрочем, всё равно не в силах был до конца поверить. А волк всё щурил и щурил взгляд на Сонхва и улыбался так, что у Уёна захватывало дух и он ежился.
Он совсем потерялся в том, что происходит. У него позорно ныла задница, тянуло спину, он едва мог шевелить языком, так как ужасно сухо было во рту и горле. У него гудела голова и дрожали непослушные руки. И когда Сонхва сказал ему, что выкупил его у хозяина, он лишь вяло моргнул и уставился в пол, не в силах даже ответить хоть как-то внятно.
Но потом всё же собрался и тихо пробормотал:
— Зачем… вы…
— Не хочу, чтобы тебе было снова больно, — ответил Сонхва. — И… ночью… Я был пьян и…
Уён снова сглотнул и закрыл глаза. Ночью… Что теперь-то говорить?
— Ничего… — едва слышно сказал он. — Ничего такого… Хорошо… — Он хотел сказать, что было хорошо, но не смог: не хватило воздуху и духу.
Сонхва же вдруг засуетился, твёрдо приказал оставаться в комнате и ждать его.
— И ничего больше не бойся, — добавил он. — Теперь ты не часть этого всего, теперь ты — часть моего племени.
И ушёл, оставив Уёна осознавать свои слова наедине со смятением, страхом, непониманием и отчаянием. Всё случилось слишком быстро и без его участия, всё было странно и подозрительно, так что Уён ещё долго просто сидел на постели, не в силах двинуться. И далеко не сразу до него дошло главное: если верить словам Сонхва, тот не просто забирает его с собой из проклятого дома дяди, он берёт его в свой дом! А значит… теперь Уён будет жить в одном доме с ним… с Саном!
Именно эта мысль в конце концов и остановила его, когда он, мучаясь раздумьями, уже было решил, что всё равно надо бежать, ибо хрен редьки не слаще, а Сонхва может быть и жёстким, и грубым, и вообще непонятно ещё каким. То, что верить никому нельзя, этот альфа доказал Уёну слишком недавно. Ведь взял он Уёна не просто для красоты — взял, чтобы иметь, когда захочется, чтобы в гон не надо было ехать далеко — зачем, если в доме будет всегда готовый для него омега?
Всё это было так, но… Уже было подойдя к двери, чтобы потихоньку выскользнуть, уже приоткрыв её, Уён вдруг ощутил запах… Тот самый — дымный, пряный, вкусный — аромат Сана… И вдруг понял, что то, о чём он так страстно мечтал, вот-вот осуществится, вот-вот станет правдой!
Он закрыл дверь. И сел обратно на постель. А потом забрался на неё полностью, укрылся одеялом, которое пахло тёплым, хлебным, вкусным ароматом Сонхва, и закрыл глаза. Он попробует. Просто попробует жить рядом с Саном. Если злобная его судьба даёт ему такую возможность, неужели он не воспользуется ею? А убежать он всегда успеет. И из дома Сонхва это будет сделать легче, чем отсюда, из проклятого дома дяди Бо, жри его мошка в чёрной пещере Мрака!
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!