Вернутся к фанфику
5.
7 декабря 2025, 00:34Сонхва задыхался… Не успевал глотнуть воздуха — и снова оказывался в плену твёрдых, чуть солоноватых, пахнущих так невыносимо приятно губ… А может, пахли не губы? Руки, которые ласкали его тело, — может, это они пьянили своим ароматом? Одной, на которой лежала голова Сонхва, Намджун крепко держал его согнутую в локте руку, не давая противиться, а второй…
Сонхва задыхался, давился своим стоном и выгибался от пронизывающего острого возбуждения — иного, не такого, как это было раньше, с Са… О, боги, как же умел целоваться Намджун! От этих поцелуев губы горели томным огнём, от этих умелых, коротких и сладких укусов внутри всё покалывало, и иглы желания пронзали всего Сонхва, заставляя снова и снова — почти помимо собственной воли и точно мимо самосознания — приоткрывать рот и отдаваться терзающему его волку.
— Н-на-а-ам… — сумел выдохнуть он. — …джу-у-ун-н…
— Нравится, мой альфа?.. — Шёпот продрал по венам пожаром, и Сонхва снова выгнулся, ощущая, как внизу, на его естестве, крепче стал захват и чуть ускорились чёткие движения. — Хочешь ещё?
— Заче-е-е…
— А вот я хочу… Хочу тебя, безумно хочу!..
Мокрый горячий язык скользнул по уху Сонхва, литое, мускулистое тело навалилось сильнее, стало тяжелее, и двинуться стало невозможно совершенно, да и раньше-то такой возможности волк ему не оставил. У Сонхва закатывались глаза, он уже стонал откровенно и громко, так как Намджун опустился на его шею, кусал и лизал там так страстно, будто хотел пометить… да и метил, так как точно останутся следы…
— Кончай, Хва… Кончай!..
Услышал ли это Сонхва или почувствовал каждой стрункой своего мучимого сладкой мукой тела — он не понял сам, а только выгнуло его, приподняло — и швырнуло в бушующую яростным наслаждением пучину. В ушах зашумело, тело содрогнулось, и он глухо и жарко зарычал, кончая и вцепляясь с силой в руку Намджуна, которая по-прежнему не давала ему воли.
— …так… О, мой альфа, как же ты прекрасен, как чисто и сладко пахнешь…
Сонхва приходил в себя медленно, а осознание всё никак не случалось. Он всё ещё чувствовал аромат жаркой страсти и могучее, горячее тело рядом и ощущал, что полностью захвачен крепкими и сильными руками, которые теперь обнимали ласковее и мягче.
Дыхание волка снова было огненным и обжигало ему шею, а ещё был шёпот, тот самый:
— …как увидел… Ты будешь моим, я понял… Молился… я молился, чтобы ты оказался в моей власти — и Луна услышала… подарила…
— Нам… джун… — смог выговорить Сонхва, у которого медленно, но сознание прояснялось. — Что мы… наделали…
Волк рядом замер, напряжённый.
— Что не так… Хва?
— Мы не можем… — Сонхва шумно вдохнул и осторожно стал выпутываться из рук Намджуна. — Слышишь? Пусти меня, я… я пьян, совсем пьян, снова пьян — и снова ошибся!.. — На языке слова горчили, и в горле теснился хриплый отчаянный крик, но Сонхва лишь упрямо сжал пальцами мощную руку, что обхватывала его поперёк груди. — Пусти, волк, слышишь?
— Погоди, не так быстро… — Намджун до ужаса лёгким движением вернул его в свои объятия, навалился и склонил своё лицо над его лицом. — Посмотри на меня.
Но Сонхва лишь рвано выдохнул и отвернул голову в сторону, зажмуривая глаза.
— Пожалуйста, пусти, — прошептал он. — Мы не можем… Слышишь? Нельзя, мы альфы, ты волк, может, ты и можешь, но не я, нельзя мне, никому из альф… то есть людей-альф нельзя, у нас так не принято, в общем, никто не примет, нельзя, слышишь?..
— Разве? — Намджун склонился ниже, прямо к его уху и коротко прикусил мочку, заставив Сонхва дрогнуть всем телом. — Чшш… Ты такой чувственный, Хва, но такой лжец…
Сердце Сонхва тяжко стукнуло и забилось быстро и тревожно, а Намджун хмыкнул и неожиданно потёрся головой о его грудь, а потом склонился низко-низко, едва не касаясь своими губами сжатых губ совершенно потерянного Сонхва.
— Да, да, мой альфа, твоё сердце не ошибается, — прошептал волк, — мы оба знаем, что ты уже не раз нарушал «нельзя», о котором твердишь так настойчиво, верно?..
В груди у Сонхва похолодело, он открыл было рот, чтобы возразить, возмутиться, резко оборвать, но Намджун приник к нему и снова его поцелуй заволок сознание Сонхва сладким маревом, утопил в жарком, томном тягучем сне, где не было никаких «нельзя», где было всё — всё-всё! — можно, чего так хотелось… Он пытался шептать, он пытался противиться, остатки чего-то тревожного, царапающего сердце, таяли у него на языке, когда звал — и не мог дозваться альфу, который его…
… Намджун стягивает с него одежду так легко и незаметно, не переставая целовать, не переставая касаться, и Сонхва не замечает, как остаётся в одном нижнем исподнем под полностью уже обнажённым волком. Он ведёт слабыми руками по его плечам — пытается оттолкнуть? пытается сжать крепче и насладиться их упоительной твёрдостью? — и Намджун перехватывает его руки и поднимает вверх, прижимая своими к постели, а сам лижет снова и снова шею Сонхва, его грудь, покусывает соски, от чего у Сонхва крепнет естество и становится невыносимо жарко…
— Нам!.. — Он стонет громко и развязно. — На-а-ам!
— Тихо! — рычит в ответ волк. — Не отдам!
Сонхва дрожит и рвано и тяжело дышит, пока Намджун вылизывает его живот, а потом накрывает горячим ртом его естество. Сонхва содрогается и прогибается в спине, его руки стискивают густые жёсткие волосы Намджуна и давят на его голову, чтобы глубже, чтобы дальше, дольше, ещё и ещё… Волк покоряется, он знает, что делает! Сонхва быстро уносит в пламя страсти — туда, где он, забыв обо всём, толкается в податливый жар, а потом долго и много изливается в крепкий кулак волка и себе на живот… И если бы это всё! Но нет…
Сонхва едва дышит, он не в силах открыть глаз, он не в силах осознать, почему так тяжко и хрипло дышит рядом с ним волк, почему вдруг заставляет раздвинуть ноги шире, а потом подтаскивает под спину лежащего без сил человека подушку… Сонхва чувствует — только чувствует, так как открыть глаза почему-то не может — тяжко, томно, страшно… Сквозь туман неожиданно накатившей, упоительно-неправильной и сладкой дремоты он чувствует, как покрывают его брызги чего-то тёплого, слышит, как громко и яростно рычит волк, как его пальцы впиваются ему в бедро, а потом…
…Он слышит урчание — не человеческое, звериное — урчание мягкое и приятное. И жаркий, чуть шершавый язык начинает вылизывать ему живот. Всё тело снова покрывается мурашками, приятной струной звенит сладкое, не мучительное, а уже удовлетворённое желание по жилам от того, как этот язык охаживает ему горячую кожу, мокро обсасывает естество и яйца, а потом… а потом начинает выласкивать вход — там, где никого не было до него, до этого наглого и умелого языка. Он лижет, лижет, лижет — и Сонхва бы дёрнуться, оттолкнуть, закричать от возмущения и ужаса — ведь он понимает… всё понимает, но…
Язык осторожно толкается внутрь, и Сонхва бы напрячься, противясь, однако сил нет, совсем нет… И его берут… вот так, языком, смиряют его альфью натуру, ставят на колени альфью гордость — и дарят невозможное, всё в едином сладком и хриплом стоне — наслаждение…
— Джун!.. Джу-у-ун!.. Д-да-а-а!..
— Ты… мой… — Это больше рычание, чем слова, но Сонхва понимает, понимает слишком хорошо. — Теперь я знаю…
Урчание становится мерным, умиротворённым, язык скользит, снова слизывая с него всё, до чего сам и довёл, и Сонхва проваливается в сон — глубоко-глубоко, обессиленный, истерзанный, счастли… И последнее, что чувствует — жёсткую, горячую в глубине шерсть под пальцами. То есть волосы, конечно, волосы… или…
***
— Сонхва!.. Холодно, мрак… почему так холодно? — Хва, Хва! Почему он не просыпается, что вы дали ему?! Вот же, почему так холодно, по телу морозом, голова гудит, хотя не болит, а ведь он и впрямь столько выпил… — Хва? Посмотри на меня, Хва! Глаза едва поддаются усилию — и Сонхва открывает глаза… — Сан? — Лицо Младшего было напряжено, он явно был напуган, и Сонхва нахмурился. — Что? — Голос звучал противно, хрипло, словно он всю ночь кричал, а ведь… — Что случилось? Сознание прояснело мгновенно, когда он осознал, что перед ним Сан, правда Сан! Глаза тёмные, полные тревоги и… жаркие от радости. — Хва! — Сан обнял его порывисто, изо всех сил прижал к груди, так, что хрустнуло что-то в спине, и Сонхва невольно надломленно простонал — Прости, прости! — Сан суетливо огладил его лицо руками и широко и счастливо улыбнулся. — Ну? Очнулся? Вот это ты выпил! И чем тебя так господин Кун Бо напоил? — С-сани… — хрипло прошептал Сонхва. — Ты… ты всё? Твой гон… — Всё, всё, — нетерпеливо и досадливо хмурясь, отмахнулся Сан. — Не напоминай! Проснулся сегодня — думал вытошнит прямо там, такой запах… — И его передёрнуло. — А у тебя тут свежо, окна нараспашку, хорошо! Сонхва растерянно повёл мутным взглядом по сторонам: действительно, окно было открыто, из него и тянуло тем самым морозом, и он невольно поёжился, чувствуя, как побежали по телу мурашки. Сан неожиданно засмеялся и, снова порывисто его обняв, кинулся закрывать окно. — Замёрз, да? Замёрз, мой хороший, тогда зачем открыл, а? Вечно ты так: всё тебе жарко, и как только не заледенел — такой холодина! — Сан болтал торопливо, суетливо возился с задвижкой, дёргался, пытаясь оглянуться на Сонхва. Сан явно что-то скрывал. — Сани? — Сонхва кашлянул, потому что проклятый голос всё никак не приходил в норму. — Сядь, Сани, ты… — И вдруг он замер, впиваясь взглядом в тёплую кожаную безрукавку с витым красным шнуром по правой стороне — смятая, она лежала рядом с ним на постели… смятой постели… постели… …постели, на которой он всю ночь изменял Сану! Сонхва подхватился, судорожно дёрнул покрывало и заглянул под него: слава свету, на нём было и исподнее, и штаны! И — он только что это сообразил — его рубаха тоже была на нём! А значит, Ким Намджун, волк, который всю ночь соблазнял и совращал его, который едва не взял его — о, мрак, или взял? у Сонхва зашевелились волосы на затылке! — этот самый волк, чья безрукавка слишком красноречиво о нём напоминала, одел его, прежде чем… Сонхва окинул комнатку беспомощным взглядом. Кроме безрукавки, ничего не напоминало о том, что какое-то время Сонхва коротал не в благословенном и правильном одиночестве! Ему безумно хотело завыть, вцепиться пальцами себе в волосы и зажмуриться, чтобы не видеть лицо Сана — то самое, ласковое и тревожное, что склонилось над ним. — Хва? — Голос Младшего был заискивающе мягким. — Ты в порядке? Мне сказали, что ты пил с этим волком, Ким Намджуном, но потом он сорвался и уехал — вроде как за ним приехали и забрали из Стаи. А ты спал уже. — Сан сузил глаза, и вдруг нос его дрогнул, и он склонился ниже — обнюхивая откровенно, уже не в силах скрываться. Сонхва замер в ужасе, сердце гулко заколотилось, но Сан внезапно выдохнул с явным облегчением и снова обнял его. — Прости, — прошептал он, тыкаясь Сонхва в висок, — я понимаю, что веду себя глупо, что ревную на пустом месте, что ты у меня — самый прекрасный и честный альфа на свете, но эта вещь… — И он подтянул к себе безрукавку и вдруг швырнул её на пол. — Она укрывала тебя. И я едва не порвал её. Но ведь это он просто, чтобы ты не замёрз, верно? Он неплохой, я же знаю, и нам нужен с ними мир, поэтому ты и пил, тем более, что Кун Бо сказал, что это было частью какой-то сделки, о которой ты мне сам должен рассказать, так что… Сонхва закрыл глаза и внутренне обречённо простонал. Сделка! Точно… Сан же ещё не знает о Ёне, мальчике, который ждёт решения своей судьбы в комнате, где они с ним… Сонхва туго сглотнул и прошептал: — Воды, Сани, прошу. Немного воды. Сан тут же вскочил, налил ему полный стакан, и Сонхва выглотал его залпом. А потом несколько раз выдохнул и прямо посмотрел на снова преданно и страстно глядящего на него Сана. — Сядь, Сани, — тихо сказал Сонхва. — И послушай внимательно. Только дослушай до конца, обещаешь? — Обещаю! — с готовностью отозвался тот и присел на край кровати рядом с ним. — Что за сделка, Хва?***
Сан не мог поверить. Он смотрел на испуганно таращащего на него глаза мальчишку и единственное, чего ему хотелось, — повернуться к замершему за его спиной Хва и спросить, зачем он так жестоко и странно шутит. Не мог, просто не мог этот щенок заинтересовать такого, как Сонхва! Он же был воплощением того, что Сонхва не любил в омегах, из-за чего редко вообще смотрел на них: был тощим, угловатым, в глазах уже были слёзы, а губы тряслись, словно его кто обидел! А ведь единственным обиженным тут мог чувствовать себя только он, Сан! — Хва… — произнёс он нерешительно, снова охватывая взглядом фигурку, съёжившуюся на пошло широкой постели бордельного номера. — Не понимаю, ты что, хочешь взять его к… к нам в… в дом? Этого? Мальчонка съёжился ещё больше, и только тут Сан мечущимся своим взглядом нашёл на его голове те самые лисьи уши, о которых, старательно выбирая слова и бегая глазами, предупредил его Старший. Предупредил, сука, именно предупредил, чтобы Сан не повёл себя как-то неправильно, чтобы не обидел этого… этого недоделыша! Эту дрянь, которая залезла внаглую в постель взрослого альфы и совратила его! А теперь строит тут из себя невнятную невинность! — Сан!.. — Голос Хва звучал строго и вполне уверенно: от прежнего заискивающего тона и следа не осталось! — Прошу тебя. Я всё тебе объяснил. Ён, — обратился он к зверёнышу на постели, — ты собрал свои вещи? — Н-нет… — икнув, отозвался тот, не поднимая глаз. — Мн-не не… Нечего… Сучёнок ещё и прибедняется! Это с такой-то сметкой, с такой-то настырностью — и ничего не поднакопить на чёрный день в таком злачном месте? — Неужели? — насмешливо и чуть крикливее, чем хотел, сказал Сан. — А если поискать? Может, хоть на исподники-то ты себе заработал? — Сан! — Сонхва мягко оттолкнул его с пути и прошёл к тут же опустившему голову ещё ниже мальчишке. — Ён-а, послушай, — мягко начал он, — не бойся, слышишь? Мы забираем тебя, договор в силе. Ты и мгновения лишнего не проведёшь в этом доме, клянусь тебе. Сердце Сана передёрнуло тяжкой молнией: таким ласковым и трепетным голос Сонхва бывал редко, слишком редко! И с Саном — почти никогда! Для Сана у обожаемого Старшего был или суровый, или насмешливый, или томный и хриплый голос, а вот с этим щенком… — А можно я буду называть не Ён-а, а — малыш? — Сан передразнил обращение Сонхва, а слово «малыш» произнёс с нарочито пошлой интонацией, но, тут же поймав на себе короткий и гневный взгляд Старшего, пожал плечами. — А что? Я могу называть его, как угодно, он привык здесь отзываться на имя, которым назовёт тот, кто платит, разве нет? — И внезапно замер, чувствуя, как заливает ему щёки румянец от того, что в душе как-то нехорошо перевернулось: глаза лисёнка взметнулись на него, и в них он заметил крупные, как синь-камень, слёзы. Ён сморгнул, и слёзы эти скатились по бледным щекам. Сан отвернулся и независимо пожал плечами. А что такого-то он сказал? Правду же? — Н-неправда!.. — услышал он сипловатый голос мальчишки. — Я н-не… шлюха! «А кто же ты? — в ярости взметнулось у него в груди. — Кто? Повёл себя как самая настоящая шлюха, только наивный Хва может поверить, что ты чист! А я знаю, знаю, мне говорили, какими здесь ухищрениями чистят запах тем, кто выглядит невинно!» Но он ничего не сказал, даже не повернулся. — Я буду ждать на конюшне, — равнодушно кинул он через плечо. — Собирайся, забирай всё, что теперь тебе принадлежит, и выходи, Хва. Дверью за собой он всё же хлопнул, потому что обида разгоралась в груди, было тяжко и муторно на душе, а перед глазами стояли лисьи ушки, жалко прижатые к голове с пушистыми, давно не стриженными волосами, и слёзы в синих-синих лисьих глазах. «Не выйдет! — скрипнул зубами Сан. — Со мной не выйдет! Я выведу тебя на чистую воду! Я сразу понял, что ты просто нагло обманул моего чудесного, но глупого альфу, заставил заплатить за свою свободу, а сам просто хочешь завладеть им, влезть в нашу постель и заставить тратиться на тебя! Такой невинный, такой маленький — а такой отвратительный лжец! Но ничего, Хва ненавидит лжецов, он их просто ненавидит! И я сделаю всё, чтобы он понял, кто ты есть на самом деле, чтобы увидел твою хитровыделанную лисью душу, насквозь лживую, недаром же о таких недоделышах, как ты, всякое говорят! И он сам тебя прогонит, сам! А я просто… немного помогу. Сука! Но какие глаза!.. Какая синь!.. Никогда такого не видел…»***
Ён злил его неимоверно. Всем. Своей кротостью и молчанием: оказывается, мальчишка, ко всему, ещё и заикался на каждом почти слове, так что старательно помалкивал, если уже совсем в лоб не задать вопроса. Тем, что вздрагивал, когда Сан громко чихал или хлопал дверцей шкапчика какого-нибудь на кухоньке, он тоже его злил, особенно когда Сан понял, что с Сонхва лисёнок не был таким пугливым. Старшему он даже улыбался — робко, чуть подрагивая пухлыми своими губами. И что бы тот ни делал, Ён лишь замирал иногда от особенно громких звуков, но не дрожал. Был этот омега к тому же ужасным неумехой: порой всё просто валилось у него из рук, и за тот месяц, что он у них жил, он уже успел переколотить несколько плошек, пару горшков и самое обидное — ещё папин глиняный, очень удобный сосуд для охлаждения взвара. А потом ещё этот нескладёха и поскользнулся на ягодах от разлившегося взвара и грохнулся на ступеньки в подвал, разбив себе нос и подбородок. Сану, которого в этот момент не было дома, рассказал об этом Сонхва. Он примчался на помощь тихо скулящему щенку, потащил того в свою спальню, где Ён умудрился ещё и измызгать своей кровью новое покрывало, обтёр кровь с его лица и приложил к носу холодную мокрую тряпицу, а к подбородку — нашлёпку с толокнянкой, чтобы утишить боль и убрать надутыш. Вернувшись, Сан выслушал рассказ Сонхва, скрипнул зубами из-за папиного сосуда и, ни слова не сказав, развернулся, чтобы выйти. Нужно было нарубить дров на завтра: Сонхва решил подкоптить мяса на Заранок — праздник первой весенней звезды, который был через неделю. — Ты не пойдёшь к нему? — внезапно тихо спросил Сонхва. — Он лежит и плачет, знает, что… натворил. — Ну, и зачем мне идти? — угрюмо спросил Сан, чувствуя, как снова горечь обжигает ему сердце. — Чтобы утешить? Так ты же утешил, кажется, ему всегда этого хватает. Он уже было двинулся к выходу, как внезапно теплые руки Сонхва обвили вокруг его плеч. — Сан… — Старший мягко поцеловал его в щёку. — Послушай, я вижу, что тебе трудно смириться с тем, что он живёт у нас. — Сан тяжело вздохнул и сложил руки на груди, не принимая его ласку. — Эй, Сани, — продолжил Сонхва, — ты же знаешь: мы договорились со Старшими омегами, они возьмут его на себя, как только мы достроим ему отдельную избёнку на Залесной окраинке. Ты же знаешь его историю… Сонхва остановился, и Сан зло раздул ноздри, едва сдерживаясь. Знал ли он историю Ёна? О, да, конечно! Хитрый засранец, как сказал ему потом взволнованный Сонхва, плакал и задыхался, рассказывая о том, как бил его отец, не желая простить ему смерти папы, так и не оправившегося после родов и умершего, когда Ён был малышом. Как потом бил дядя, виня в гибели отца, который пошёл пьяным в лес зимой и замёрз, как его дразнили и шпыняли в борделе… Это был просто вечер откровений! Вот только он всё это говорил, когда Сана не было! Всё это было сказано только Сонхва, которого этот лис явно выделял, которого всеми силами стремился разжалобить, в котором явно хотел пробудить к себе чувства! Потому что Сонхва ни разу не посмотрел на Ёна иначе, как на милого младшего братишку! Потому что Сонхва был с ним всего лишь добр и ласков, но ни разу ревнивые и внимательные глаза Сана не поймали ни одной сладкой улыбки в сторону зверёныша, ни одного восхищённого или влюблённого взгляда, да даже и простого альфьего желания этот хитрый мальчишка у Сонхва явно не вызывал! Радовало ли это Сана? Безмерно! Беспокоило ли? Ужасно! Потому что он был уверен, что цель Ёна — заставить Сонхва взять себя замуж, воспользоваться своим обаянием, своей юностью, своей крас… В общем, всем, чем угодно, лишь бы окрутить того, кто вытащил его из той грязи, в которую закинула его «жестокая судьба»! Именно этим планам Сан мешал! Поэтому Ён и рассказывал о себе, лишь когда не было его рядом. Поэтому и прятал свой синий взгляд, когда Сан оказывался поблизости — чтобы не выдать себя, чтобы не заметил мятущийся от ревности и недостатка внимания Младший ничего лишнего в этом взгляде. А внимания Сану на самом деле страшно не хватало! В целом их жизнь с появлением в доме Ёна текла почти так же: Сан охотился, убирал двор и ходил за скотом, а Сонхва встречался с людьми Трелунья, решал что-то со Старшими омегами, возился с постройкой нескольких домиков для молодых семей и Ёна. А ещё успевал хлопотать по дому, готовить нехитрую еду на себя и животных, ну и так… по мелочи. Ён взял на себя уборку — это у него неплохо получалось — а ещё, как выяснилось, этот неумеха неплохо шил и плёл красивые украшения для омег и шнуры для отделки альфьих праздничных нарядов. Угадайте, кому он подарил первый же сплетённый им из отличных нитей, которые нашёл в сундуке, данном ему Сонхва на откуп — со всякой омежьей дребеденью, что осталась от их пап? Вон он, красуется в волосах Старшего! И носит его Сонхва, не снимая! И улыбается щенку! Зовёт его дурацким и странным именем — Лучик, а Ёну нравится, цветёт, как маков цвет, едва слышит это имя! — Почему Лучик? — мрачно спросил как-то Сан у Сонхва, когда они отдыхали в лесу, где рубили дрова на заготовку. — Почему ты так его называешь? — Он сказал, что так его когда-то называл папа, — негромко, мягко и печально улыбаясь, ответил Сонхва. — Он же умер, когда мальчишке было всего-ничего? — Сан нахмурился. — Врёт всё… — Нет, сказал, что точно помнит, — вздохнув, отозвался Сонхва. — Почему ты так с ним, Сани? Ну, почему? — Он осторожно подсел ближе и приобнял напрягшегося тут же Младшего. — Эй? — Сонхва склонился и мягко поцеловал его в щёку. — Ну же, ты совсем перестал мне улыбаться, Сани, я… Сан резко выдохнул, обхватил его и прижал к себе, тут же суясь носом ему под намотанную на шею от холода теплушку. — Хва!.. — шепнул он, чувствуя, как замер в его руках Старший. — Хва, я… Мучительно и коротко простонав, он прильнул губами к тёплой шее, перехватил, попытался посадить Сонхва к себе на колени, чтобы было удобнее, но тот не дался. Тогда Сан коротко прорычал и, перекинув ногу через бревно, на котором они сидели, оседлал его и изо всех сил обнял Старшего, заставил повернуть к себе лицо и впился в губы — чуть обветренные, вкусные, любимые — такие любимые, так он скучал по ним! Потому что Сонхва теперь не просто не делил с ним ложе — всеми силами старался от него отвязаться, когда Сан пытался с ним заигрывать! Выдирался из его рук, шепча что-то несвязное о том, что гость может их услышать, не давался ни погладиться, ни поцеловать! А уж о чём-то большем и речи не шло! Сан как-то не выдержал, зажал его в хлеву, повалил на груду сена, они забарахтались, и сначала Сонхва, принявший это всё за попытку поиграть, засмеялся, но когда Сан навалился на него, зажал ему руки и укусил в губы, Сонхва задёргался, хрипло потребовал отпустить, но Сан не отпустил, стал целовать грубо, яростно, потом попробовал возбудить… Старший ужом вывернулся из его рук, вскочил и быстрым шагом вышел из хлева. Ничего не сказал, не объяснил. Наоборот: это Сан, чувствуя, что Сонхва в бешенстве, потом извинялся, бормотал фыркающему и мотающему головой брату, что не хотел силой, что просто соскучился… — Мы не можем, неужели ты не понимаешь? — злым шёпотом спросил Сонхва, косясь на дверь спальни, за которой чем-то шуршал готовящийся ко сну проклятый омега. — Не можем показать ему то, что скрываем ото всех так долго! — Да что он нам сделает? — прошипел, наливаясь бешенством, Сан. — Он пока выговорит — никто уж и слушать не станет! Хва, я тоскую по тебе! Я люблю тебя! — Трахаться ты любишь, — бледно усмехнулся Сонхва. — Больше ничего. Послушай меня внимательно, я больше повторять не буду. Пока он здесь, мы — братья. И ничего больше. Хочешь это исправить — помоги строить ему дом, а не отделывайся охотой. Я хотя бы стараюсь… Тогда они поссорились впервые всерьёз. Из-за мальчишки! Из-за грёбаного щенка, который навязался им и принёс в их дом раздор и тоску! И сейчас, на бревне, в тиши леса, так далеко ото всех — в том числе и от этого поганого щенка — Сонхва снова оттолкнул Сана. — Почему? — проскрипел Сан, поднимаясь с земли, куда столкнул его злой Старший. — Почему сейчас — нет? — Потому что я не хочу, — тихо, но твёрдо сказал Сонхва. — Понимаешь? Не надо меня ломать. И заставлять тоже не надо. — Ты спрашивал, почему я больше не улыбаюсь? — Сан гордо вздёрнул подбородок и оглядел его злым и тоскливым взглядом. — Вот поэтому, Сонхва. Вот поэтому. Он вскинул на плечи три вязанки спиленных веток и, не оглядываясь, пошёл в сторону поселения.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!