Вернутся к фанфику

8.

3 января 2026, 22:32
Намджун его пытал. Или испытывал. Проверял на прочность. Такое было ощущение у Сонхва. После той самой ночи он ведь отлично всё помнил: они переспали, да. Ну, пусть не до конца, но Намджун его взял. И было какое-то смутное, странное и жутковатое ощущение, что брал он его… не то чтобы человеком. Да, Сонхва тоже слышал эти страшные легенды о том, что волки иногда берут своих омег в истинном облике, даже если этот омега — человек. Но поверить в то, что он переспал со зверем, — это было слишком. Однако он уже тогда не мог не думать об этом и, к своему вящему ужасу, не чувствовал в себе ни отвращения, ни страха, ни даже толкового возмущения — собой ли, сыном ли вожака — нет. Было лишь ощущение нереальности того, что такое могло быть с ним — таким правильным, таким послушным воле Тресветлой. Но далеко не только поэтому всё в душе его свербело и дрожало, когда он встречал теперь Намджуна. А встречались они теперь часто. И это была вовсе не воля Сонхва.

***

Заключение договора с Чёрной стаей прошло быстро. Вожак оказался серьёзным и очень умным волком, который быстро обрисовал Сонхва картину их сотрудничества, а потом очень осторожно намекнул на последствия отказа или нарушения договорённостей и потребовал немедленного ответа. Сан тогда пребывал в очередном своём загоне и на встречу не пошёл, так что Сонхва был один. Ещё раз проговорил он условия сватовства к омегам Трелунья и получил обещания самого бережного к ним отношения после заключения брака. На самом деле перед ним развернули весьма заманчивую возможность взаимовыгодного сосуществования с сильной и могущественной Чёрной Стаей, и, хотя ему вроде как предоставили возможность, он уже понимал, что никак не сможет им отказать. На самом деле Старшины, в том числе и Старшие омеги, пусть и без особой охоты, и даже с опаской, но приняли мнение Сонхва о необходимости соглашаться на условия волков. — Ты видел их, говорил с ними, — сказали они, — если ты берёшь на себя ответственность, то мы поговорим с нашими омегами и приготовим их, чтобы не испугались и вели себя правильно. «Знать бы ещё, как это — правильно, — подумал тогда Сонхва, — но остаётся лишь довериться вам, волчьему слову и омежьему чутью». Такое мнение Старших развязало ему руки, и он, почти не колеблясь, заключил договор с Вожаком, скрепив его кровавым оттиском пальца и удивив волка тем, как, не задумываясь, резанул себе по запястью, чтобы добыть крови. — Ты лихой альфа, — прогудел тот, пристально глядя на него, — я много о тебе слышал, Глава, но не думал, что ты так смел. — Благодарю за похвалу, — вежливо и коротко поклонился Сонхва, — на самом деле за этим решением стоит долгое размышление, и не только моё. — Это показывает и твою мудрость, Глава, — чуть кивнул Вожак, всё так же сверля его тяжёлым взглядом, — хочется верить, что ты проявляешь её не только в делах своего племени. Сонхва взглянул на него удивлённо и чуть приподнял бровь, а потом вдруг кровь бросилась ему в лицо и он быстро отвёл взгляд. Неужели… Неужели Вожак знает о развлечениях Главы Трелунья с его сыном? Намджун рассказал о них отцу?! В смятении Сонхва поискал глазами Намджуна, но тот, хотя вроде только что почтительно стоял за спиной отца, куда-то исчез. Сейчас на его месте стоял доброжелательно улыбавшийся Джин. Когда их глаза встретились, он подмигнул растерянному человеку и тут же отвёл взгляд. «И этот знает? — испуганно взметнулось в голове Сонхва. — Да что же… Не может быть! Я найду и убью тебя, проклятый волчара!» Искать не пришлось. На устроенному волками пиру, который должен был скрепить сделку несколькими чашами браги и обильным жирным угощением, Сонхва почти не пил, так что сразу увидел, когда в огромный шатёр, где сначала заключался договор, а потом накрыли пир, вошёл Намджун. Он был чем-то обеспокоен и, быстро склонившись к отцу, о чём-то ему сказал. Тот нахмурился и, резко поднявшись, извинился перед гостями и Сонхва и быстро вышел вслед за старшим сыном. — Что-то случилось? — тихо спросил Сонхва у сидящего с ним рядом Тэхёна, среднего сына Вожака. — Твой отец… — Что-то с границами, — спокойно пожал плечами Тэхён и потянулся за очередным куском мяса. — Раз это Джун, значит, что-то там опять: то ли соседи шалят, то снова Стаю Задир видели неподалёку. — Он искоса глянул на удивлённо приподнявшего брови Сонхва и небрежно махнул рукой. — Не думай лишнего, Глава Пак, это наши, волчьи, дела. До вас они не доберутся, пока мы у них на пути. Так что вам нечего бояться. «Я не знал, что мы можем чего-то бояться, — нахмурившись, подумал Сонхва. — А вы могли бы и предупредить». — Ну, вот, — печально вздохнул Тэхён, — и что я за трепло, да? Выболтал лишнее, и теперь ты бледен и испуган. — Он выразительно потянул носом, а Сонхва сердито пробормотал возражения. Однако Тэхён, не слушая его, продолжил: — Нет, правда, Глава, нечего боя… да даже и опасаться-то нечего! Пока на пути Задир стоит Намджун со своими волками, никому не пройти. Впрочем… — Тэхён вдруг как-то виновато покосился по сторонам и понизил голос. — …я слышал, что Намджун хочет покинуть Стаю и идти на Юг, чтобы найти других волков и наладить с ними связи. У Сонхва отчего-то занялось горячкой сердце, и он вынужден был стиснуть зубы, чтобы не спросить лишнего. Тэхёну, однако, этого и не понадобилось; снова тяжко вздохнув и даже отложив кость с мясом, он продолжил всё так же печально: — Они с отцом сейчас в большой ссоре из-за этого. Намджун упрямый, он не желает становиться следующим Вожаком. А ведь у него для этого есть всё: и большое уважение Стаи — после отца его уважают больше всего — и сила, и в драках он всегда побеждает, и воля у него железная: уж если хочет чего — добивается, не глядя ни на что. В голосе Тэхёна было искреннее восхищение братом, а у Сонхва мгновенно возник в голове страстный шёпот знакомым голосом: «Не отдам… Ты мой! Я знаю…» Он поёжился и помотал головой, пытаясь отогнать эти воспоминания. Тэхён покосился на него удивлённо, но спрашивать ни о чём не стал, просто заговорил снова: — Я не знаю, почему брат не хочет власти. Из него вышел бы отличный Вожак. Всего-то ведь и надо — отец не многого требует, чтобы отдать ему власть! — взять омегу замуж — и станешь Вожаком! Тэхён пожал плечами, а Сонхва почувствовал, как медленно заливает ему щёки ярый румянец, как теплеет шея и занимаются огнём подбородок и горло. — Эй, что с тобой, Глава? — изумлённо глядя на него спросил Тэхён. — Ты то бледен, как виденье на болоте, то красный, как Гневная Луна. — Он цокнул и вынул из рук Сонхва чашу с брагой, которую тот стискивал, перебарывая в себе чувства. — Думаю, хватит тебе пить, Глава. А то удар случится — что мы тогда твоему племени скажем? — Он засмеялся и ласково погладил растерянного Сонхва по плечу. — Ну? Тебя проводить до твоего шатёрчика? Мы там и натопили жарко, как вы, люди, любите, и постелили мягко. Будешь нами доволен! — И он самодовольно ухмыльнулся. — Пошли, Глава Пак, провожу тебя. Всё одно наши теперь уж напились, так будут сейчас орать непотребные песни и играть в гонялки, обернувшись. Я вот не пью много, так мне тошно смотреть на их пьяные игрища, а тут буду при деле — тебя провожу да пойду к себе. Сонхва не стал возражать, пошёл вслед за бодро и скоро идущим волком, добрался до своего шатра и поблагодарил Тэхёна за помощь, выразив попутно приличествующее восхищение подготовленным ему ночлегом. Шатёр и впрямь был хорош: небольшой, но тёплый, крепкий — разошедшийся к ночи ветер, воющий в дымоотводе, не смог и разу пошатнуть туго натянутые полотнища. И постель, что ему постелили, и впрямь была мягкой и удобной. Он рухнул на неё без сил. День был долгий, волнительный, так что он зверски устал, да ещё и выпил почти на голодуху, что никогда ему на пользу не шло: пьянеть не опьянел, а тело всё ныло, будто он уработался. Закрыл глаза и стал старательно думать о Сане. О том, как поговорит с ним ещё раз насчёт Уёна. О том, что надо поторопить строителей, чтобы быстрее сладили омеге его избушку, что надо будет купить мальчику всё, что нужно по хозяйству и уже оставить его в покое. Лучик был особой заботой и больной темой для размышлений Сонхва. Чем дальше, тем сильнее он ощущал, как виноват перед омежкой. Тот оказался на редкость милым, нежным и в то же время сильным человеком. Не сломленный своей ужасной судьбой, умеющий терпеть, он желал угодить тем, кто был к нему добр, и готов был слушаться дельных советов, когда это было нужно. Всё это в людях Сонхва встречалось не так часто, поэтому он умел это ценить. И понимал сейчас со всей ясностью, насколько сильно обидел мальчика своими действиями. Так что да, для себя он уже решил, что сделает всё, чтобы никто больше не коснулся Уёна мимо его воли, что не отдаст его на растерзание слухам. Для этого он даже уже сделал кое-что очень неприятное для любителей перемыть кости соседям: они вздумали чесать языками о Лучике и его прошлом. Сонхва решил, что даст омежке всё, что может дать заботливый и честный старший брат. А главное — заботливую и чуткую пару, альфу, который сможет залечить рану в сердце Лучика и подарить ему счастье. Да, пока Сонхва такого человека не видел, но ведь жизнь продолжается, Уён юн и прекрасен, у него есть ещё время, чтобы выбрать себе мужа. Правда, когда они как-то говорили об этом, Лучик очень смутился и так и не ответил на осторожные расспросы Сонхва, не нравится ли ему уже кто в племени. Но это было нестрашно. Сонхва понимал, что весь опыт этого омеги с альфами был плохим и точно не мог заинтересовать его в выборе пары. Это поправимо, и, как только Уён переедет, Сонхва станет для него сватом, уже он обязательно найдёт достойного. А пока главное — сберечь Лучика от нападок Сана и быть к нему добрым и ласковым. К Уёну то есть. Потому что Сан… Сонхва тяжело вздохнул и перевернулся на другой бок, заминая от внутренней тоски в пальцах одеяло, которым был укрыт. С Саном всё было совсем плохо. Сан ревновал, это Сонхва понимал отчётливо. И у него были причины, были — увы. Вот только ревновал Сан не к тому, потому как о настоящей опасности для их чувств он просто не знал. Он зубовал на Уёна, цедил с ним слова, как змея, рычал и всячески пытался показать, что омежка — лишний в их доме. Хотя на самом деле это было не так. Вместе с Лучиком в их дом пришёл уют и тепло. Теперь никогда он не остывал, всегда Сонхва встречали улыбкой, всегда был подогрет обед или ужин и вода в бане тоже. Лучик старался, очень старался! Он всё и для глупого Сана делал! Не только убирал его комнату, не только стирал его одежду и прибирал за ним постель, которую ленивец иногда оставлял небрежно брошенной, но и пытался оделить его самым сладким куском — Сонхва же видел! А вот Сан был глух и слеп в своей неистовой ревности. Небезосновательной ревности. Да. Потому что Сонхва, как ни старался, как ни корил себя горькими и жестокими словами, как ни убеждал в том, что не может быть того, чего не должно быть, никак не мог забыть ту ночь с Намджуном. Волк не появлялся до заключения сделки, никак не давал о себе знать, но это не помогало: он снился Сонхва, его наглые губы снова и снова ласкали непослушное тело, а шёпот драл по венам. Вот и сейчас, ворочаясь на мягкой подстилке в тёплом шатре, когда начал засыпать, Сонхва снова причудился он — сын Вожака, Намджун. Его запах мягко и властно обхватил дыхание Сонхва, проник ему в грудь и затеплил в ней огонёк сладкого томления. Сонхва задышал тяжелее; в своём околдованном полусне он почувствовал, как окутывает его знакомое тепло, как сильные руки обнимают сзади, ползут коварными змеями по бёдрам, по животу, вдоль груди, гладят, осторожно ощупывают… А потом ему чудится низкий, глухой стон… И — шёпот — горячий, опаляющий ухо… — Не смог удержаться, прости… Прости, мой альфа… Думаю о тебе, как увидел — понял, что не сдержусь… Ммм… Мой прекрасный, так хочется… Тебя так хочется… Ты такой сильный, ты такой упругий… — Наглые руки сминают Сонхва грудь, он прогибается в спине, подставляя её, и упирается затылком в крепкое голое плечо… — …Хва… Хва, проснись… Не хочу во сне… Хочу, чтобы ты помнил обо мне, чтобы не как в прошлый раз… Хва, звезда моя, проснись… — Не хочу, — растерянно, задыхаясь шепчет Сонхва, — проснусь — и ты исчезнешь, а я… не хочу, Джун… — Хва? Ты… Значит… Ты не спишь? Сонхва резко распахнул глаза и дрогнул, понимая, что руки, которые ему чудились во сне, обнимают его с новой силой, а тело, источающее желанный аромат, прижимается к его спине. И голос… Это голос не видения, нет, он принадлежит волку, который прямо сейчас ласкает его, забравшись в его шатёр в нарушение всех законов гостеприимства, приличия и чести. — Ты!.. — Он вскрикнул это придушенно, и тут же на него навалилась тяга, объятия, державшие его, стали теснее, а на рот легла тяжёлая ладонь. — Тише, тише, Хва, тише, — прошептал Намджун и стал водить носом по его шее, а потом накрыл губами его горящее ухо. — Мой… Он прикусил мочку, одна рука его скользнула на горло Сонхва, освобождая губы и чуть сдавливая, а потом её пальцы сжали ему подбородок и повернули голову вбок. Он не удержался и вслед за ней лёг на спину — прямо под нависшего над ним Намджуна. Голого. По крайней мере, до пояса точно. Чёрные во тьме ночи, глаза волка отливали золотом, жар дыхания опалил Сонхва губы, а он, едва успев резко выдохнуть, закрыл глаза и жертвенно застонал в страстный и властный поцелуй. Намджун словно дорвался до давно желанного: глухо постанывая, он сосал и лизал, толкался языком и вылизывал Сонхва рот, обцеловывал лицо и с рыком наслаждения обнюхивал и вылизывал задыхающемуся от возбуждения человеку шею. — Мой альфа, — шептал с хрипами волк, — мой прекрасный… Не могу без тебя, не могу… Мой альфа… Хочу тебя… — Нель… зя… нель… зя же… — срывал дыхание Сонхва, а сам никак не мог отпустить могучие напряжённые плечи, сминая горячую кожу и выгибаясь под толчками… Намджун был между его ног, Сонхва пытался свести их, но лишь беспомощно сжимал бёдра волка, и искрами мелькало осознание того, что они оба возбуждёны до звона и что член волка поистине могуч. — Хва!.. — Намджун замер над ним, и Сонхва, тяжело дыша и медленно моргая, снова сжал ему плечи. — Хва… Мой Хва… Я возьму тебя, слышишь? Сейчас я возьму тебя. — Нет, — выхрипел Сонхва, — нельзя… Не… надо… Лицо Намджуна было лишь слегка подсвечено пляшущим костерком у дальней стены шатра, на нём играли тени, и Сонхва всматривался в него, судорожно пытаясь понять, что сейчас решает для себя этот волк. — Ничего не изменилось, — торопливо прошептал Сонхва, — мы всё те же. Ты… ты что, отцу рассказал?.. — Мой отец — моя забота, — тихим рокотом ответил ему Намджун. — Не думай о нём. Я знаю, что он груб и жесток, но он честен. И ты… — Он налёг ниже, обнял Сонхва и положил голову ему на плечо, утыкаясь носом ему под подбородок. — Хва, послушай… — Не о чём говорить, Джун, — перебил его Сонхва, обнимая, однако, сильнее, — не о чем, слышишь? Всё, что было тогда, сейчас, — всё ошибка. И мы будем жалеть… — Я уже жалею, — прогудел Намджун, и его горячий язык прошёлся по подбородку Сонхва. Тот закрыл глаза и нащупал пальцами горло волка. — Задушишь? — Не надо со мной так, — сипло отозвался Сонхва и кашлянул. — Тебя не должно здесь быть, если узнает кто, тебя же… — Меня выгонят из Стаи, — прошептал Намджун. — Как я не подумал… Это же будет так хорошо… — И он рывком приподнялся и снова навис над испуганно заморгавшим Сонхва. — Что, боишься меня? — Голос Намджуна был тих и печален, а в глазах мерцали искры. — Смотрю на тебя — и понимаю, что никогда не смогу забыть. И отказаться от тебя не смогу. Я сегодня на переговорах не мог от тебя глаз отвести — таким ты был. — Каким? — Словно заворожённый, Сонхва смотрел на волка и не мог оторваться, тело его снова слабело, снова отзывалось на призывный, жадно ласкающийся аромат, но теперь не он был главным. — Каким я был?.. — Ты сильный… Намджун вдруг осторожно скатился с Сонхва и ловко повернул его набок, а сам лёг позади и снова обнял, приподнимаясь и склоняясь к самой шее альфы. — Ты сильный и смелый, моя звезда… У Сонхва закатились глаза, когда Намджун стал мягко целовать ему ухо и мять грудь. — Ты настоящий Вожак своей Стаи… Ладонь волка накрыла Сонхва пах, и по всему телу пошёл дрожащий звон от желания, которое уже было не остановить. — Хва… Мой Хва… Какой же ты вкусный сейчас… Откинься на меня… вот так… Чш-ш, не надо так громко… У тебя стоит, Хва, ты безумно меня хочешь… Но я хочу сильнее, хотя и сегодня не получу тебя… Однако… Почему тёплая чужая ладонь скользит по голой коже? Зачем… почему… — Вот так… вот так… Ммм… Я сожму сильнее — так нравится?.. Сонхва помнит… он помнит, что не должен, но весь низ уже напряжён так, что остаться без разрядки никак нельзя, никак! Ещё… Ещё… Ещё немного… вот… вот… Вот!.. М-м-м-м… — Чшш, ты такой чувственный, такой слабый со мной, Хва… Мм, это вкусно… Ты везде вкусный… А сейчас… Не бойся… Расслабься… вот так… теперь ногу чуть вперёд… Узенький… какой ты узенький, Хва… Это сводит с ума… Значит, он тебя не трогал, верно? Значит, ты ждёшь меня?.. В него входят пальцы… Сознание Сонхва плывёт, он выгибается и недовольно стонет в затыкающую ему рот руку, а потом вдруг сильно содрогается, когда там, внутри, эти пальцы задевают что-то… что-то невозможное!.. — Чш-ш-ш… О, мой славный человечек… Всегда так легко найти, но только с тобой — так сладко… Мм, ты весь дрожишь, смотри — ты снова крепок. Приласкай себя. Ну же, Хва, давай, я хочу посмотреть… Вот так… умница… Красиво это… Ещё, да? Хорошо… Хорошо, Хва… Он сам себе не верит, он сам не может смотреть на это — но чувствует собственную крепость, скользит ладонью по налитой плоти, и вместе с пальцами внутри себя подводит своё тело к бурному и яростному финалу. Изливается много, дрожит, нанизанный на чужое тело, и жалко тихо стонет, обмякая в сильных, уверенных объятиях. — Спи, моя любовь… Сейчас я поухаживаю за тобой, но тебе… тебе лучше уснуть, чтобы не испугаться… Пока рано, а я… я уже не смогу удержаться… На Сонхва налегает тяжёлый сон, его будто придавливает чем-то — но это что-то мягкое, доброе, приятное… Горячим и влажным ему облизывают шею и грудь, мокро скользят по животу и бёдрам, а потом переворачивают на живот… Он цепляется за одеяло, ворчит и пытается поднять от подушки тяжёлую голову, но сонная тяга не даёт это сделать. И только ощущение языка — опять так же, там же, где и так всё непривычно тянет и ноет, — горячего, мокрого, жадного языка! Он лижет, он ввинчивается, он берёт, он трахает — и Сонхва лишь жертвенно стонет, не в силах противиться ему, этому… как его… языку…

***

И вот с того раза Сонхва пытался бегать от Намджуна, а тот его догонял. Они были во главе групп по подготовке к Заранку, празднику, на котором впервые омегам Трелунья будут представлены альфы Чёрной Стаи в качестве возможных женихов. Старшие омеги уже проводили нужные разговоры, готовили большую ярмарку, альфы Трелунья ворчали и, кажется, были не очень-то довольны, Старшины объясняли им, почему такое решение было принято, а молодые стали больше времени проводить на опушках леса, тренируясь в беге, ходьбе на ходулях и драках на кулаках — обычных развлечениях на ярмарках. Сонхва делил своё время между строительством дома для Лучика, хозяйственными закупками и делами с охотой и встречами с волками, которые приходили советоваться с ним в отношении поведения, нарядов, товаров, которые будут востребованы на ярмарке, и тому подобных подробностей. И каждый раз приводил их Намджун. И каждый раз у него самого вопросов не было — он был лишь доверенным представителем Стаи. Он только и делал, что смотрел. Смотрел на Сонхва. А тот всем телом чувствовал эти взгляды и собственную слабость перед ними. Отвлекал себя, взваливая на себя всё больше дел, пытался снарядить к волкам вместо себя кого-то другого — не вышло, потребовали его. И он пришёл. И снова, как и всегда, когда всё закончилось и очередная порция вопросов была решена, а волки, кланяясь и благодаря, вышли за дверь и, обратившись, затрусили по зимней дороге, Намджун нашёл его. Зажал в клетушке пустого сенника (в этот раз встречались в пустовавшей хибарке на краю владений волков) и молча стал целовать. Так же молча Сонхва сначала пытался выдираться, а потом сдался и позволил вылизать себе шею и уши, облапать и отсосать. Для себя Намджун снова ничего не потребовал, лишь тщательно вылизал хрипло дышащему и закрывающему лицо ладонями человеку пах, поднялся с колен и ушёл. Как обычно. Как все последние три их встречи. И снова Сонхва хотел сказать, чтобы он перестал, чтобы оставил в покое, что больше так продолжаться не может, что он не хочет — так! Но слова не пошли на спелёнутые стонами яростного наслаждения губы, а руки не смогли оттолкнуть того, кто занимал теперь все его мысли. Он — и Сан. И он снова проклинал то, что росло в его груди: жалкое и глупое чувство к одному и боль и тоска по другому, милому душе — но больше… нежеланному. А Сан настаивал, и было очевидно, что терпение его кончается. Сонхва, который теперь мылся каждый раз, когда возвращался от волков, мог бы вызвать у него подозрение, но он всё чаще пропадал в лесу, где вместе с волками осваивал приёмы охоты. У него тоже появились друзья волки, с которыми он словно пытался забыть те неприятности, которые ждали его дома. Сонхва было невыносимо лгать Сану, он хотел рассказать обо всём — и безумно боялся необходимости это сделать. Он был всё ласковее к Уёну, который встречал его всегда с радостью. Он хотел быть добрее и к Сану — но тот каждый его такой порыв принимал за желание оказаться в постели, и Сонхва медленно, но верно, начало подбешивать такое его отношение: казалось, что Сан только и думает о том, как бы трахнуть его. И в лесу, когда Сан полез к нему, Сонхва высказался, наконец, оттолкнул с настоящей силой — и долго потом, после того как оскорблённый Сан ушёл, сидел на поваленной сосне и думал о собственной никчёмности, лживости и порочности, пытался понять, что ему теперь делать и настроиться на то, что нужно всё рассказать Сану. Всё. О Намджуне. Об измене — пусть и не… эээ… полной, так как до его задницы волк так и не добрался. Пока. И Сонхва прекрасно чувствовал, каким хрупким было это самое «пока». Потом он встал, тяжело вздохнул, взвалил на себя дрова и пошёл к поселению. На дворе мельком увидел, что окна темны, и подумал, что Уён уже спит, а Сан, видно, лишь дрова занёс и ушёл куда-то, по своему обыкновению. Он аккуратно уложил и свои дрова в дровницу, и те, что скинул посреди неё Сан. А потом вышел за ворота и медленно побрёл к лавчонке Сина, который торговал бражкой и у которого можно было пересидеть тоску в окружении людей — а не один на один со своими горькими мыслями.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!