Вернутся к фанфику

9.

5 января 2026, 19:04
— Светлой, Тресветлой и Благодатной! — Первый Старший омега торжественно воздел руки, в которых были миски с сытой на меду и рагу из жирного бараньего мяса. — Тебе приносим! — Тебе приносим! — отозвался могучий хор голосов. Племя Трелунье стояло полукругом по краю Священной поляны, благостно сложив руки в молельном жесте, устремив лица ввысь, туда, где только что юным прекрасным волшебником засветился похожий на золотое литьё месяц. Люди повторяли знакомые с детства слова ритуала, прикрывали глаза, проговаривая про себя торопливые свои желания; те, у кого были малыши младше семи лет, держали их на своих руках как самое драгоценное, что у них было. Они все принесли сегодня сюда, на эту поляну, в заплечных мешках самое вкусное и богатое, что было в их доме, чтобы преподнести на Первый Заранок это Тресветлой и получить от неё благословением на весь год. — Взгляни на нас с милостью, подай нам милости, благослови нас на то, чтобы были и мы милостивы! — Мы милостивы! Они повторяли за Первым Старшим всё это не просто так: каждый знал, что нужно обратиться со всей имеющейся в сердце тревогой, печалью или радостью к Луне, чтобы она услышала, иначе такого случая нужно будет ждать целый год. Так что все были погружены в это прекрасное действо, и даже присутствия на нынешнем ритуале гостей, тёмной толпой обступивших противоположную сторону Поляны, не мешало им. Волки — их было ровно тридцать — стояли молча, склонив головы, у некоторых были прикрыты глаза, кто-то придерживал полы длинных плащей, которые они принесли с собой, чтобы завернуться после обращения. Им были приготовлены одежды — богатый подарок от омег Трелунья на воссоединение для дружбы и мира — всем тридцати, что пришли первыми, так как были самыми уважаемыми и достаточно молодыми, чтобы претендовать на юных омег. Те нет-нет — да и поглядывали на гостей, которые должны будут с сегодняшней ночи делить с ними празднование Заранка, а также, участвуя в шуточных и не очень состязаниях, бороться за их внимание с молодыми альфами Трелунья. Пожилые омеги одёргивали особенно любопытных, и те снова вздымали глаза к небу, молясь об удаче и богатстве, о красивом женихе и хорошем муже — кто о чём, кому что было важно. Уён глаз не опускал. Небо было так прекрасно, что заворожило его, заставив, наконец, забыть о той мучительной тоске, в которой он пребывал последние два дня. После того как, купаясь в тёплой воде, согретой для него Саном, он окончательно осознал, что с ним случилось, единственное, чего ему хотелось — пойти на Дольний обрыв и скинуться с него. Сердце стучало гулко и словно через силу, дела валились из рук, глаза постоянно слезились, а дыхание то и дело спирало от рвущегося наружу рыдания. Он знал, что впереди неделя Заранка, которую надо веселиться и радоваться, чтобы получить милость Тресветлой, но ясно понимал, что сделать этого он будет не в силах. А ведь он так ждал этого праздника! Он точно знал, что будет загадывать, вешая на молельную ёлочку своё подношение. Одного не знал: то, чего он тайно желал, никогда не сбудется в том виде, в каком это ему представлялось. Его поганая судьба всё извратила, вывернула отвратительным нутром наружу и посмеялась ему в лицо. На ритуал он, конечно, не мог не пойти, хотя, когда увидел волков, тёмной тучей надвигающихся на поляну, струхнул всерьёз, быстро спрятался за спину ближайшего омеги и носа из-за неё больше не казал. Благо, старик Ро лишь оглянулся и, поймав перепуганный взгляд его, тепло усмехнулся и сказал: — Не бойся, рыжик, не бойся, ты-то чего? Уж тебя-то точно это должно лишь радовать, разве нет? Нет, Уёна соглашение с волками не радовало. Он, конечно, уже не думал о них как о самых жестоких существах на свете, так как слышал рассказы Сонхва об их доброте, домовитости и уважении к омегам, но тем не менее твёрдо решил, что будет бегать от них, как только сможет. «Впрочем, — с горечью подумалось ему, — особо и надобности не будет — стоит им увидеть мои уши, уж я знаю». И лицо злобного волка, из-за которого его судьба дала такой крен, встало у него перед глазами. Его передёрнуло и злыми мурашками пошло тело. А сейчас он совершенно обо всех и обо всём забыл. Певучий, полный священного вдохновения и благости голос Первого Старшего неожиданно породил в его душе огромное ощущение свободы и… восторга?.. Он смотрел и смотрел в тёмное, укрытое туманами небо, на тонкий золотой рожок месяца, и ему казалось, что вся та горечь, которая терзала его, отступила. Нет, не ушла, и никогда не уйдёт уже, как никогда не забыть ему досадливую гримасу на лице Сана и его торопливые слова о том, что он желает Уёну счастья, его трусливую просьбу не говорить Сонхва ни о чём, его бегающие глаза… Уён не сможет ни забыть, ни простить, но сейчас… Ах! Как же было хорошо, что сейчас всё это показалось далёким и таким… неважным!.. Были только он, голос Старшего омеги — и небо в драгоценных крупинах на удивление ярко горящих для Уёна звёзд. «А может, оно всё-таки благословит и меня? — подумалось ему. Он порывисто вздохнул и, наконец, оторвав взгляд от неба, зажмурился, опустил голову и сложил руки на груди лодочкой — так когда-то учил его молиться папа. — Пожалуйста! Не нужно больше ни альфы, ни внимания, ни радостей никаких… Просто пусть мне построят дом и оставят в покое! Чтобы никаких взглядов, никаких шепотков за спиной, чтобы никто не хотел обидеть и задеть! Я не хочу больше страдать, о, Тресветлая! Не давай мне счастья, раз уж его нет для меня в твоём мире, но молю: не заставляй меня больше так ужасно тосковать и мыслить о страшном!» — Замёрзнешь, глупенький… — Тёплый шёпот согрел ему ухо, он вздрогнул от неожиданности и сжался, но тут расслабился: обожаемый им аромат Сонхва окутал его вместе с тем, как на его плечи опустился плащ, который, видимо, тот снял с себя. — Чш, тихо… Всё хорошо, Лучик… Знакомые руки приобняли его за плечи, не давая дёрнуться в благодарном порыве, и тут же отпустили. А когда он распахнул глаза, то увидел лишь спину Сонхва, который осторожно пробирался к краю толпы между молящимися людьми — видимо, ближе к центру поляны. «А может, он? — вдруг испуганно подумалось Уёну. — Он так добр, так ласков со мной, может, он испытывает что-то тёплое ко мне? Может, ну его — этот новый дом? Останусь с ним, буду ухаживать, подожду, пока он найдёт себе омегу…» И тут же горькой обидой подступило к сердцу. Нет. Не выдержит. Не надо. Домик на краю поселения, уют и тишина, за которые он будет отвечать сам. И любимые нити, бусины, узлы и крепления. Чтобы всё ровно, красиво — и так, как задумано. Он застегнул на шее плащ, который надел на него Сонхва, и стал выбираться из людей. Ритуал подходил к концу, все уже стали деловито перешёптываться, планируя, куда пойдут и что будут делать дальше. А Уён точно знал, что будет делать. Он вернётся в дом Глав и ляжет спать. И никакое веселье, музыка скрипок или свирелей, томлёные в сиропе яблоки и сладкая тыква ему были не нужны. На душе у него таяло ощущение счастья, что подарила ему молитва, и тихо подступала к ней горькая тьма, которая никуда не исчезла, конечно, да и глупо было надеяться, что исчезнет.

***

Странно, но Уёна нигде не было. Сан снова и снова обходил шумливую толпу, рассматривал пляшущих у двух огромных костров подвыпивших альф и омег, пристально высматривал тонкую фигурку среди собравшихся вокруг будок с бражкой волков и местных альф — нигде его не было. Сонхва тоже куда-то исчез. То есть не исчез, конечно, а был, скорее всего, как обычно, занят с волками и Старшими омегами каким-то срочными делами. Шёл уже третий день праздника, всё было просто великолепно, насколько это виделось Сану. Волки с удовольствием принимали участие в разных развлечениях, к омегам особо не лезли, даже, скорее, смущались, если те, набравшись смелости благодаря чудной лёгкой бражке, задевали их острыми словами или задорными взглядами. Старшие омеги соблюдали чинность и благонравие, одёргивали слишком зарвавшихся, следили, чтобы никто даже из своих не пытался уединиться, неустанно устраивали то одну забаву, то другую. Они ласково бранили Сана, который в первые же часы Заранка накидался так, что заснул у дерева в тепле большого костра. Потом проснулся, лихо поплясал, пытаясь снова затолкать подальше тоскливые свои думы. Не выдержал и снова выпил, уже со своими новыми друзьями-волками, Тэхёном и Чонгуком, которых взялся перепить, но перепил только последнего, так как тот был помладше и послабее. Тэхён же потом с лихим хохотом утащил их к хибарке, где складывали свои вещи торговцы, свалил вповалку и пошёл перетягивать верёвку, что было любимым развлечением местных альф. На самом деле, несмотря на все опасения Сана, на тревогу Сонхва, волки и местные альфы-люди скорее сошлись, чем стали соперниками. Волки оказались дружелюбными парнями, на рожон не лезли, омег не лапали, играли честно, а когда заводила и балагур Чхве Минён вдруг предложил поделиться на команды не по племени, а по желанию и смешаться, все приняли это с радостью. И дальше играли и соревновались все вместе. И, честно говоря, в этом азарте, кажется, забыли и про омег. Проснувшись, Сан пошёл на реку. Чонгука будить не стал: тот храпел по-богатырски и явно не желал возвращаться в этот мир из страны снов. Сана же вдруг стало мучить совесть: он и так всё свалил на Сонхва, уже третий день на исходе, а он ведёт себя непонятно как кто. Так что он решил вымыться в холодной воде, чтобы прогнать хмель, найти брата и начать всерьёз ему помогать. На берегу никого не было, он нашёл подходящий спуск к одной из лунок, скинул верх, быстро умылся по пояс, пофыркивая и содрогаясь всем телом от лютого холода. Как и ожидалось, хмель выветрился быстро. Вот только вместе с этим в сердце и душу пришла тоска. Так самая, которая мучила его с вечера, как он соблазнил Уёна. Увы… Рыжий щенок, который столько времени вызывал у него лишь раздражение и глухой протест, с той самой минуты, как он вышел из спальни Сана, словно уселся в сердце Сана на середину и не желал его оставлять. Его глаза — синие-пресиние, как цветы на летнем поле — цвели в душе Сана. Сколько ни мотал головой, он не мог освободиться от этого видения — эти глаза, прикрытые страстью, замутнённые наслаждением вдруг распахиваются и темнеют от обиды и боли. Боли, которую им причинил он, Сан. А они тускнеют, меркнут, как будто он выпил из них жизнь; тёплые, сладкие до одури губы кривятся в горькую усмешку — и тоже словно блёкнут, хотя до этого он ведь засматривался на них, чего греха таить… Ощущение, что он допустил непоправимую ошибку, что обидел нежное и трепетное существо, ни в чём перед ним не виноватое, пришло слишком быстро — и уже не оставляло его. Именно это ощущение он пытался заглушить, едва не загнав себя накануне Заранка на охоте, так, что даже самый быстрый из его нынешних товарищей, волк Чонгук, посмотрел с уважением и недоумением. А потом, на молитве в Первый Заранок, Сан не мог оторвать глаз от молящегося Уёна… О, он был не просто красив — этот лисёнок! Именно в эти минуты Сан вдруг понял, почему Сонхва упорно называет своего приблудыша лучиком. Глаза Уёна, обращённые к тёмному небу, словно излучали свет! Сан, который стоял на небольшом возвышении, почти напротив того места, где был Уён, видел его слишком хорошо, благодаря своему росту и тому, что вокруг юноши были пожилые омеги, которые низко-низко склонили в мольбе свои головы. Сан тоже хотел горячим обращением к Тресветлой хотя бы немного успокоить своё сердце, он проговаривал слова, обращённые к ней — о прозрении, о прощении, о том, чтобы найти свой путь — слова, которые из года в год повторяли люди его племени, но… Но всем своим сердцем, всей душой своей был он далёк от светлых слов ритуала. Он смотрел на чужака, на получеловека, у которого не было ни роду, ни племени, и не мог оторваться. И лишь когда зазвучали последние, торжественные слова, когда люди начали двигаться, невольно разминаясь, когда Уён опустил голову, а те, кто стоял вокруг него, подняли свои, с Сана словно спало наваждение. И он испугался. Поэтому и пошёл отчаянно пить. Теперь же, отираясь рубахой и тряся головой, чтобы скинуть остатки похмелья, он перебирал всё это в голове, и у него крепло решение: прежде чем идти помогать Сонхва, он должен найти Уёна и попросить у него прощения. Лучик должен знать, что Сан сожалеет. Обо всём сожалеет: о своём прежнем поведении, о том, что соблазнил, о том, что потом заставил молчать перед Сонхва. И спросить, какого наказания хочет для него Уён. И принять это наказание, даже если нужно будет повиниться перед Сонхва, перед Старшими омегами, перед кем угодно. Он сделает всё, чего захочет от него Уён, облегчит свою совесть и дальше будет жить честнее и лучше, чем жил до этого. Станет первым помощником любимому… На этой мысли он замер на месте, хотя уже поднимался по склону к шумящей вдалеке окраине поселения, докуда уже докатился Заранок. Солнце уже было высоко, наверняка уже расстелили новые скатерти на больших столах, которые стояли прямо на главном соборном месте, уже поставили новую еду и брагу, чтобы никто не оставался голодным во время закликания тепла и света. Сан поднял голову и закрыл глаза. Сегодня было всё ещё очень холодно, однако солнце, словно радуясь веселью людей, светило как-то особенно ласково и щедро. А может, оно благословляло Сана? Ах, да… Сонхва… Почему при слове «любимый», которым он привычно назвал брата, у него как-то странно закислило в горле? Сонхва… Самый дорогой и любимый человек для Сана… Он отверг его. Сонхва Сана отверг. И Сан не был законченным глупцом, чтобы не понимать этого. И случилось это не на бревне в лесу, нет. Это случилось гораздо раньше. Всё последнее время от Сонхва пахнет другим. От Сонхва пахнет волком. И нет, не звериным тяжким духом — нет. Впервые Сан ощутил отзвуки этого запаха, когда брат вернулся с переговоров с Вожаком Чёрной стаи. Тогда для себя он просто отметил, что брат пропах волками, видимо, пируя с ними, тёрся в одном шатре — вот и воняет от него странно, слишком остро и крепко и… ну, надо признать, приятно, однако всё равно не по-человечески. Сан тогда удержался — ничего Сонхва не сказал. Но потом, поймав этот аромат, пусть и смазанный чем-то мыльным, стал подозревать неладное. И то, что брат внезапно страстно полюбил баню, тоже не прошло мимо него. Когда пришло осознание того, что Сонхва больше не любит его? То есть нет… Не любит как альфу? Сан не знал. Может — именно сейчас? Когда само слово «любимый» вызвало ощущение лжи даже на телесном уровне? Он зажмурился, потому что солнце внезапно вышло из-за лёгкого облачка и стало ярче. Сонхва! Было больно и страшно. Он не понимал, почему брат так с ним поступает, однако, может, именно так и наказывает его Тресветлая? Именно это — её воля и Знак, о котором молится каждый на Заранок? Потому что всё это время, весь ритуал, Сан не думал о Сонхва, о молитве, о нужных словах и даже о своих желаниях, как это делали все, кто стоял рядом, — нет! Он думал о мальчишке с рыжими ушками и пышным лисьим хвостом, о сини его глаз, о том, что его рвущееся от наслаждения дыхание горячило кровь так, как никогда до этого никто не мог разгорячить; о том, что его мокрая мята — самый вкусный аромат, когда бы то ни было опробованный несчастным и совершенно потерянным теперь Саном? Он решительно стиснул зубы и двинулся к поселению. Надо во всём разобраться. Надо найти Уёна и умолить о прощении. Надо найти Сонхва и сначала дать ему в морду за измену, а потом начать помогать ему всемерно, чтобы не тащил он на себе все тяготы Главы Трелунья. В конце концов, именно Сан должен был стать настоящим Главой своему племени, а он ведёт себя как совершенный слабак и прячется в лесах от правды и ответственности. Да. Так и нужно сделать.

***

— Почему ты здесь? — Глаза Сонхва чуть косили: он явно был пьян, и Уён кривовато улыбнулся, а альфа легко отодвинул его с пути и, слегка пошатываясь, пошёл в свою спальню, бормоча: — Шёл бы там… поиграл бы… Сладка хочу… Нету сладка у нас, а там у дядь Яна есть, вот и принёс бы… ах-ха-ааа-ха… Больше не пить, не пить… волки, мрак их бери совсем… как можно — пить и ни в одн-ном гла-а-аха-азу… Уён осторожно помог ему улечься на постель и только потом понял, что Сонхва лёг прямо на одеяло. Недолго думая, он притащил своё собственное и укрыл старшего альфу. Тот уже спал, но когда одеяло легко ему на грудь, он вдруг замурлыкал, вяло заулыбался, забормотал что-то совсем неразборчивое и, повернувшись к стене, накрылся им с головой. А Уён вышел и пошёл на кухню. Сладка и впрямь не было, как не было никакого сушёного припаса для этого напитка. Тяжело вздохнув, он решился, быстро оделся и вышел на крыльцо. Холодно… Он поёжился, но возвращаться и утепляться не хотелось, решил, что быстро обойдётся. Однако лавочка у дома дяди Яму была заперта на большой замок, и Уён досадливо хлопнул себя по лбу: конечно, лавочник был на ярмарке. День клонился к вечеру, но веселье, судя по звукам, не смолкало. Наоборот, Уёну почему-то показалось, что и музыка, и шум толпы стал громче, чем был два дня назад, когда он ушёл после ритуала. И люди, что попадались ему, были весёлые-весёлые, они горланили песни, шли в обнимку с незнакомцами, которые тоже пели и смеялись. Волков в них выдавало лишь то, что одеты они были гораздо легче и похоже — в праздничный подарок омег Трелунья. Да волосы у них были у всех почти до плеч и, ничем не покрыты, развевались в начавшейся мягкой вьюге. — Эй, Ён-ни! — услышал Уён громкий окрик и, вздрогнув, сжался на миг, а потом заставил себя расслабиться, узнав голос весельчака Минёна, и, чуть насмешливо улыбаясь, повернулся навстречу подходившей к нему компании из трёх альф. А потом улыбка медленно сползла с его губ. Рядом с Минёном он увидел того самого волка, который в доме греха дядюшки Кун Бо напугал его почти до смерти обещанием подарить его другому волку. Этот альфа мерил его не совсем трезвым, как и тогда взглядом, и хищная радость узнавания медленно заскользила по его лицу. — Ты ту-у-ут! — хрипло протянул он. — Ах ты ж, шлюшка хитрая! Ишь, куда сбёг, а! А я тебя, признаться, искал, искал у Бо, а он, поблядок шакалий, молчал, что сплавил тебя сюда… А ну, иди поближе, недозверёныш, не рассмотрел тебя тогда, а ты ничего такой, синеглазка, да? Я тебя… — Ты о чём, эй! — Минён, хмурясь и стараясь собрать глаза в кучу, с силой толкнул волка в плечо. — Это наш омега! Из дома Главы! Ты что говоришь! — Из дома дядьки Кун Бо этот омега, — насмешливо отозвался волк, глядя на Уёна злыми и весёлыми глазами и даже не покачнувшись от толчка Минёна. — Идите-ка дальше одни, а я, пожалуй, задержусь тут с этим сладеньким. — Нет, стой, стой! — Третьим в этой компании был тоже волк, невысокий, но явно сильный, с прямыми волосами и очень красивыми, чуть по-кошачьи вытянутыми глазами. — А ну, Ём, не балуй! Не трогай… ик!.. омежку! Не… ик!.. смей! — Да заткнись ты уже, Юнги, — смеясь громко и небрежно, отозвался тот, кого назвали Ёмом, — уж точно не тебя, полумерка, слушать, я… И в это мгновение второй волк шагнул к пьяно ухмыляющемуся товарищу и коротко ударил его в бок, а потом — согнувшегося — в живот. Лицо Ёма вытянулось, с хриплым выдохом он согнулся пополам и свистящим шёпотом прошипел: — С-сука-а… Юн… ги… Какая… Однако второй волк не стал его ждать, дал ему пощёчину, ещё одну — и Ём повалился в снег, где застонал глухо и совершенно пьяно. А волк, которого Ём назвал Юнги, сказал жёстким и вовсе не пьяным уже голосом: — Не забывайся, Кан Гиём, помни об уважении к старшим и не зарывайся. Ты в гостях — только поэтому так легко отделался. — Он резко обернулся к застывшему на месте Уёну, брови его были нахмурены, но вдруг лицо разгладилось, и он улыбнулся уже вполне тепло. — Эй, лисёнок, ну, чего встал? Беги, беги, нечего глазеть. Все мы, когда пьяны, разное творим, не так ли? Спохватившись, Уён широко ему улыбнулся и закивал, а Юнги вдруг сузил свои красивые глаза и чуть поиграл бровями. — А ты и впрямь красавчик, лисёнок. У тебя есть альфа? — Нет у него, — встрял Минён, который тоже, кажется, тоже слегка протрезвел от того, что увидел, — но он у братьев живёт, у Глав, так что даже не думай. — А я вот думаю — и кто мне запретит? — Юнги вдруг чуть прищурился и подмигнул мгновенно зардевшемуся Уёну. — Ах, какая прелесть, вот уж щёчки что яблочки… Ладно, беги, малыш, нам ещё с этим придурком разбираться. — И он отвернулся, обращаясь уже к Минёну: — Ну, что, говорил я: не все мы можем так пить. Давай, тащим к тебе, как и хотели. Уён же, отчего-то вдруг испугавшись, побежал резвее, и сердце внезапно у него застучало больно и радостно одновременно. Он никак не думал, что может вот так, легко, встретиться здесь со своим прошлым, о котором старательно не вспоминал всё это время. Да ещё и так встретиться — ужасно позорно. Но тем не менее главным был не стыд и не страх, а лёгкое ошеломление, скорее тревожное, чем радостное: его могут найти красивым даже волки, но Чхве Минён почему-то считает его неприкосновенным оттого, что он живёт в доме Глав племени. И что это должно значить? Во-первых, надо предупредить Сонхва: среди волков есть тот, кто может знать его историю, а значит, может и бросить тень на дом, где живёт бывший обитатель дома греха. Во-вторых, надо расспросить Старших Омег, что на самом деле о нём и его отношениях с братьями думают в племени. При мысли о Сане, жарким языком пламени лизнувшей его сознание, у него снова затяжелело в сердце, он даже приостановился, пошёл медленнее, но тут же сжал зубы и приказал себе успокоиться и сосредоточиться на том, чтобы принести Сонхва вкусного сладка, а потом решить трудности с волком по имени Ём. А ещё… Он вдруг безотчётно улыбнулся и прикрыл глаза. Взгляд у этого Юнги такой красивый… И вообще он весь… такой… Добрый и приятный. А значит, волки на самом деле не все такие, как Ём. Учитывая то, что он помнил о другом волке, Намджуне, получалось, что Сонхва всё-таки прав: волки бывают разными. А может, дело в том, по отношению к кому они себя проявляют? Полный такими размышлениями он дошёл до ярмарки, и совершенно неожиданно его захватило то, что он увидел. Посреди Соборного места был разожжён огромный, почти до неба, костёр, вокруг которого под три скрипки и две свирели с барабаном танцевали люди. Они весело топали ногами, повторяя круг за кругом движения — почти согласно, почти вместе. И им было весело: они хватались за руки, кружили друг друга, иногда даже альфы приподнимали омег и кружили их на руках. И смеялись — все они так весело и беззаботно смеялись, что Уёну немедленно захотелось к ним присоединиться! Ему тоже хочется — так! Может, если он тоже закрутится с ними, будет так же смешно вскидывать в такт скрипочкам вскидывать руки и притопывать, и ему Тресветлая подарит немного радости? — Эй, Уён-и! — крикнул, приближаясь к нему в круге знакомый юный омега, разрумянившийся, с блестящими от смеха глазами. — Чего стоишь! Иди к нам! Омеги, здесь наш Уён-и! И те, кто был вокруг, зашумели, заговорили, схватили его за руки — и втянули в круг. — Повторяй за мной, Ёни! — крикнул один. — И пой с нами! И он запел слова немудрящей песенки-заклички, которую подхватили сначала омеги вокруг, а потом и скрипки со свирельками подстроились. И Уёна отпустило… Он засмеялся с ними, он вскинул руки в приветственном жесте небу и Тресветлой, которая лишь только-только казала златой свой рожок из-за туч, он запел неверным сначала, робким, а потом всё более уверенным голосом, кружа вокруг себя, притопывая в такт, вертя задницей и вышагивая вместе со всеми, когда они брались за руки. Он быстро подхватил песенку, поняв, что она состоит из многочисленных повторов, он с первого раза повторял движения, поощряемый одобрительными и удивлёнными вскриками вокруг, и сердце его — истрёпанное, истерзанное печалями и тоской — это сердце вдруг с упоением забилось в одном с ними ритме, в одном темпе, в едином движении — куда-то ввысь, где светло и хорошо, где все свои и нет чужих! И неважно было, чьи руки держал он в своих, когда вставал в круг, и неважно было, что за альфа подхватывал его за талию, чтобы приподнять, когда всех приподнимали — волк ли это был (а и волки танцевали со всеми!) или односелянин — неважно! Они все здесь, в этом огромном, из нескольких линий, гудящем сотнями голосов хороводе, были заодно — за что-то прекрасное, счастливое, доброе-доброе, чего в жизни Уёна было так мало! И когда после этого шумного и долгого танца, его, распаренного и счастливого, затеребили, заласкали словами о его чудном голосе, о его красивой улыбке, а потом потащили к столам и стали поить и кормить — он пил и ел, кивал и откликался, давал трогать свои волосы и ушки, прижимался щеками к таким же горячим щёчками пьяненьких омежек и смеялся, смеялся, смеялся, как будто в последний раз! Через какое-то время снова заиграла танцевальная музыка, и к их шумливому кружку вдруг заспешили альфы, приглашая на парный танец. И к нему тоже протянулась рука, а грубоватый и немного робкий голос позвал за собой, но он лишь помотал головой. — У-устал, — пробормотал он, пряча глаза, — п-пожалуйста… Омеги вокруг загалдели, отгородили его руками от альф и оставили сидеть на лавке в окружении тех, за кем не пришли. Но они не унывали: всё так же болтали, немного злословили о счастливчиках, спорили о лентах на робах и бусинах на запястьях — одним словом, им всё так же было весело! А вот Уёну вдруг задурнело. Стало скверно в животе от того, что он так поспешно и почти не глядя ел за этим столом, а главное, от полустакана бражки, который он одним духом выпил под громкие весёлые крики. Он растерянно потирал живот и медленно моргал. В голове плыл туман, мешавший осознать, что надо бы куда-то идти — за чем-то же он вышел из дома. Почему-то никак не мог вспомнить, за чем именно… — Э, да ты совсем пьян, Уён-ии-и-и! — протянул сидевший рядом с ним парень. — Давай-ка ступай домой, а то увидит тебя таким глава Пак, достанется нам за то, что напоили тебя! — К-какой… П-пак… — рассеянно пробормотал Уён. — Так любой! — хохотнув, отозвался омега. — Ну, ну, давай я тебя провожу за соборное, а уж дальше ты сам дорогу найдёшь, верно? — В-верно… — медленно моргнул Уён, встал вслед за омегой и побрёл, опираясь на его узкую руку. — Вот здесь тебе прямо-прямо, а дальше и дом твой, да? — Омега приобнял его и снова засмеялся. — Такой ты милый! Уж эти мне ушки! — И он потрепал Уёна по голове. — Честно, среди наших таких милах и нет. Будь я альфой, уж я бы тебя не отпустил. Уён поднял на него изумлённый взгляд, и омега снова звонко расхохотался. Это был Чон Ёнсон, сын горшечника, один из самых красивых и желанных женихов Трелунья. И такое признание от него было чем-то очень уж странным. Но он смеялся так мило, что Уён тоже засмеялся. Они обнялись, и Ёнсон пошёл обратно, а Уён, поёжившись от тут же сгустившейся вокруг него холодной тьмы, побрёл по дороге вперёд, к дому. Он прекрасно понимал, где находится, и пьяным себя вовсе не чувствовал. Ну, может, чуть подрагивало всё внутри от какого-то незнакомого странного чувства — будто догорали и гасли огоньки, оставляя тёплые угольки. И когда на его пути выросла фигура покачивающегося высокого и могучего альфы, он едва не наткнулся на неё, не успев вовремя вынырнуть из своих ощущений. — А вот и ты, сучёныш… Отлично. Тебя-то мне и надо. А ну-ка, иди сюда! Сильные руки схватили задохнувшегося от ужаса Уёна и перекинули через плечо, вжали так, что он громко вскрикнул от боли, которая толкнулась ему в живот, притиснутый в мощному альфьему плечу. — Молчать, шлюшонок! Болезненный шлепок, пришедшийся не столько на задницу, сколько на поясницу, заставил его окончательно прийти в себя. И он, набрав воздуху в рот, завизжал так оглушительно, что у самого в ушах заложило, а потом, выгнувшись, изо всех сил замолотил по крепкой спине, прикрытой красивым мягким плащом.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!