Вернутся к фанфику

Бонус

17 июля 2026, 22:24
— Эй, мастер Хва, налей-ка нам ещё этого чудесного пива! Сонхва кинул насмешливый взгляд на развесёлую компанию в углу небольшого зала и ответил, задорно тряхнув головой: — А не хватит ли вам, и так уж полбочки выпили? Что скажут почтенные омеги, которые заждались вас в своих комнатах на гостевом дворе? — Эй, Сонхва-а… — досадливо протянул один из компании, — Ну же, мы и так давно у вас не были и приехали только чтобы свободно выпить твоих знаменитых напитков! — Ни у кого по всему Большому тракту — что вверх езжай, что вниз, к Мастурне, — нигде такого пива не найдёшь! — поддержал его другой, а остальные загалдели. — Ну же, забудь ты про наших омег, — принялся уговаривать третий, молодой альфа с хитроватыми, по-лисьи вытянутыми глазами, — ты уж отнёс им сладких пирожков, они наелись да спать полегли. А принеси нам лучше пару бутылей заожской браги — вот и будет тебе от нас и доход, и почтение! — Компания снова согласно загудела, оживилась, а парень с лисьими глазами добавил: — Ни у кого такой браги нет! Эй, мастер Хва, признайся: эта та самая «волчья брага»? Правду говорят, что у тебя с волками из-за Чёрной реки торговля ладится — одного на всю округу? Сонхва показал глазами услужливо вертящемуся рядом служке по имени Джуён на ящик с брагой и кивнул, а сам лениво усмехнулся компании за столом. — Всё-то вам надо знать, уважаемые! — откликнулся он на их приветливый гул. — Подаём последнюю порцию, как выпьете — закрываемся. Эй, Ло, подай-ка гостям наших рёбрышек за мой счёт, да не скупись! — И он подмигнул плутовато ухмыляющемуся Ло Яну, своему второму помощнику, который тут же услужливо поклонился и кинулся на кухню, к жаровнику Мингё за рёбрышками — как раз теми, что остатком были с большого заказа и достались Сонхва почти даром. Компания развесёлых торговцев между тем встретила его щедрость радостным улюлюканьем, криками и обещаниями: — За щедрость тебе, мастер Хва, слава! Никогда и никто из наших, торговых, не пройдёт мимо твоего двора и таверны, уж мы и детям, и внукам этот путь закажем! — Ешьте и пейте, уважаемые, — смеясь, отвечал Сонхва, — моя щедрость равна вашей милости к нашему скромному дому! Отвечал — а сам с беспокойством поглядывал в крохотное оконце, за которым уже сгустилась неспокойная и беззвёздная весенняя ночь. Ему было пора — и он это прекрасно знал, но оставлять таверну с пьяными гостями было страшновато, так что он, скрепя сердце, наблюдал, как пьют и едят счастливые альфы, а сам подгонял каждый их глоток и каждый кусок мяса, что исчезал в их ртах. «Быстрее, быстрее же… Вот, неугомонные… Опоздаю — мало никому не покажется… Нельзя опаздывать, точно не сегодня! — думал он, томительно переминаясь с ноги на ногу и решаясь. — Нет, если он меня не увидит… если не найдёт на месте… Надо идти, надо!» — Эй-о, Ло, Ён, сюда, — поманил он своих работников, а когда они подбежали, потянул их в небольшую счётную комнатку у лестницы — его собственную, куда остальным в другое время был вход запрещён. Изумлённые, они зашли, робко огляделись и уставились на него со вниманием. А он, чуть помедлив и покусав тревожно губы, начал: — Мне надо уйти. Сейчас. Срочно. Вы остаётесь с Мингё за старших. Проводите гостей. Ло — прямо до двора доведи, чтобы никто по пути не потерялся да не забрёл, куда не следует. — Ло Ян с готовностью поклонился. Сонхва посмотрел на Джуёна. — А ты, Ёни, деньги сочти да сюда, вот в ящик, занеси, дверь закрой, вот ключ. — Он снял со связки на поясе ключ и вручил его благоговейно глядящему на него юноше. — И следи, чтобы Мингё не всё оставшееся мясо стащил, а чинно, треть, как и положено. Остальное подели с Ло. — Парни оживились, радостно переглядываясь, и навострили уши дальше. — Таверну закроете сами, на три дня на вас — только постоялый двор. Повесите на эту дверь большой замок, чтобы издали было видно, на вопросы отвечать, что я приболел и не велел себя беспокоить. Ну… — Он, наконец, не выдержал и смутился под их внимательными и ставшими чуть игривыми взглядами. — Вы же всё понимаете? Сами же тоже альфы… — Да, да, конечно, — торопливо заверил его Джуён, — вы в городишко поедете? — Возможно, — невнятно пробормотал Сонхва и нахмурился. — Неважно. Постояльцев обслуживать как обычно, следите, чтобы вода была чистой, и не давайте скидки хорошеньким омегам… — Он пристально глянул прямо на Ло Яна, но тот и ухом не повёл, кобелина. — Всё понятно вам? Парни закивали, уверили его в том, что они всё сделают и хозяин может спокойно идти «гоновать» — так это называлось в этой местности. Сонхва же, выпроводив их в зал, быстро спрятал сундук с деньгами в тайное место, осмотрел всё ещё раз и затушил свечу. Быстро выскользнув из боковой двери, он поёжился: несмотря на середину весны, всё ещё было ужасно холодно. «Не замёрзнуть бы… — подумал он. — На сеновале-то будет, чай, холодно, хотя… — Внутри сладко и томно ёкнуло, а ещё болезненно звонко потянуло холодом по позвоночнику. — Разве с ним замёрзнешь… тем более в такую пору…» Он уже был на середине пути к своему дому, стоявшему на отшибе длинной деревенской улицы, чтобы было ближе добираться, когда его окликнули с повозки, что проезжала мимо по большой дороге: — Эй, Хва! Он обернулся и тут же широко улыбнулся. — Юнги! Какими судьбами к нам? Юнги быстро слез с повозки и пошёл навстречу ему, раскрывая, как всегда, широкие объятия. Сонхва стиснул его в ответ, они — как всегда — слегка поборолись, и Юнги дружески хлопнул его по плечу. — Стал сильнее с прошлого раза, леший? Эвон как Джун тебя раскормил! Сонхва засмеялся и обнял его снова в ответ. — Чего Джун-то? Сам кормлюсь — не жалуюсь. Зачем пожаловал? — Мой Юнхо в тягости, — доверительно, чуть тише и по привычке оглядываясь, начал Юнги, и Сонхва радостно ахнул. — Снова! — Снова, снова, — ворчливо отозвался Юнги. — И ты туда же… — Так это уже третий! Ты хоть иногда с него слезаешь, кобелина? Дал бы хоть муженьку продыху! Юнги скорбно свёл брови, и Сонхва расхохотался от души. — Нет, правда, Юнги, я рад за вас! Собирался к вам в начале лета, Юнхо звал на годик вашего Юнхуна, а тут — ты и такая радость! — Радость, — проворчал Юнги, — уж такая радость! Кажется, в этот раз всё-таки будет у меня волчонок-омега: уж очень капризничает мой сладкий! То ему пряников на меду подавай, то солёной рыбки, а теперь вот с утра в слезах: хочется ему вашего пива! Вот и еду к тебе на поклон, а ты… — Юнги озадаченно посмотрел на Сонхва, словно только что сообразил, где они встретились. — А ты чего не в таверне? Рано для окончания… а-а-а… — Он вдруг словно просветлел лицом. — То-то Джун всё щерился да маялся позавчера на охоте: не до оленей ему было, его волк тянулся к своему зайке? Сонхва яростно шикнул и покраснел до корней волос. Никогда этот хренов шутник не отличался деликатностью, хотя и полностью, быстро и сразу принял их отношения с Намджуном. Да, конечно, отношения эти стали залогом и его собственного счастья с Чо Юнхо, которого он, впрочем, похитил накануне свадьбы почти силой, ещё не зная, что Сонхва тоже на этой свадьбе не будет по схожим обстоятельствам. Но когда Намджун и Юнги встретились на одной из ярмарок и обменялись сведениями о своём счастье, радости Юнги не было предела: всё-таки совесть мучила и его, и его ненаглядного Юнхо, так как они думали, что поступили с Сонхва жестоко и несправедливо. Поэтому ни разу не совались обратно, боясь осуждения. — Я просто не мог, понимаешь? — тихо и быстро говорил Юнги, глядя на Сонхва со страстью в первую их встречу после того, как всё выяснилось и Намджун привёл их с Юнхо в гости в домик Сонхва. — Я просто не смог его тебе отдать. Он… — Юнги прикрыл глаза и с силой вздохнул. — Он просто мой. Я не мог его потерять. — Я рад, что всё так обернулось, — кивал ему Сонхва, тоже ощущая огромное облегчением на душе. — Всё к лучшему, а Тресветлой — трижды слава! Если совсем честно, он не так чтобы страдал из-за Юнхо, знал, что омега будет даже рад несостоявшейся свадьбе. Гораздо сильнее ему было стыдно перед братом, но тут Юнги помочь не мог. Да и никто помочь не мог. Намджун несколько раз предлагал съездить в Трелунье, объясниться, но Сонхва за все эти три года так и не решился. Продолжал мучиться лунными ночами, когда не мог заснуть из-за беспокойства и внутренней, неуёмной тоски, вспоминал слова Намджуна о том, что всё у Сана хорошо, что Уён воспитывает их сыновей в радости и достатке, что даже договор со скриярдами не сорвался, так как вина была с обеих сторон, и теперь племена вполне себе мирно живут, хотя особой дружбы всё же не вышло, зато волки получили определённую выгоду из-за этого, так как семья Чо посчитала, что Юнги спас их от позора, забрав их сына и не дав ему прийти на свадьбу, где его не ждал бы жених. Разбираться во временной очерёдности они не стали — стали думать, как им было удобно, а волки их, естественно не переубеждали. Всё это было так, да, но… — Так что, гоновать идёшь к своему волку? — оборвал его невольные мысли Юнги, игриво подтолкнув его в плечо. — Или это он тебя будет драть? Как там у вас это заведено? — Иди лесом, Мин Юнги, — досадливо морщась, толкнул его в ответ Сонхва. — Не твоё собачье дело. — Волчье! — значительно поправил его Юнги. — Мне и так всё понятно. Но мне нужно пиво. По старой дружбе — по старой цене. — А не слишком ли нагло — по старой-то? — приподнял насмешливо брови Сонхва. — Чего жмотишься? Наслышан я о том, что ты отличные барыши имеешь, наведя торговлю со своими местными. Богато живёшь, а жмёшься, как псина подзабор… — Ладно, ладно, — перебил его нетерпеливо Юнги, хмурясь, — дам новую цену, такую, как у всех, но как за большую партию. Попробую — может, пристрою твоё пиво куда-нибудь. Считай — удачный задел на будущее. За это возьму ещё мяса жареного, уже для себя. — Ну, тогда надо поторопиться тебе, — поиграл бровями Сонхва, — сегодня расторговались мясом-то почти всем, что осталось — даже и не знаю. Юнги заторопился. — Тогда поеду. Скажу твоим… А хотя они меня знают. — Только попробуй надуть, — прихватил его за рукав Сонхва и нарочито нахмурился. — Всё Джуну скажу. — Ябеда, — беззлобно кинул Юнги. — Джун, Джун… Вы когда с ним станете открыто-то жить? Не надоело прятаться да скрывать? Кому какое дело — кто вы друг другу? — Многим дело, — горько усмехнувшись, отозвался Сонхва. — А мне теперь слухи вообще не нужны, как ты понимаешь. — Надо же, — протянул Юнги. — А Джун так надеялся, что ты бросишь быть Главой, перестанешь бояться слухов, станешь проще — и он тебя присвоит совершенно. — Я не слухов боюсь, — тихо отозвался Сонхва, — совсем нет. Но осуждение людей мне, как тавернщику, встанет в монету. Он понимает. — Он всегда всё понимал, — кивнул Юнги и посмотрел словно с сожалением. — Но ему нелегко, Хва. Даже я чувствую, как ему трудно не срываться к тебе из стана каждый день. И всё же он выглядит таким счастливым, каким, наверно, никогда не выглядел раньше. Но… — Он тяжело вздохнул. — Отец его не простил, как ты знаешь. И не простит. Почему-то думает, что и моя история — из-за вас. И мои родственнички ему голову дурят, всё надеются надавить — и чтобы я вернулся к ним и снова начал на них пахать. Так что я в чём-то тоже виноват перед ним. — Нет, — качнул головой Сонхва, внутренне поджимаясь. Они ни разу с Юнги не говорили о том, что было, и сейчас, здесь, на этой тёмной весенней дороге, это было как-то странно и страшно смущало, так что он решил обратить всё в шутку. — Ты ни в чём не виноват, Юнги. Просто будь счастлив вместе с моим женихом. — И он рассмеялся, увидев мгновенно оскаленный рот волка. — Эй, эй, хватит скалиться, волчара. А то не получишь пива для своего капризули. — Точно! — Юнги тут же поменялся в лице и поспешил к своей повозке. — Ну, будь здоров, Хва. Сил тебе. — И он, насвистывая, погнал лошадь к таверне. А Сонхва тревожно глянул на небо. Он задержался. Непростительно долго уже задержался. Как бы чего не… вышло.

***

Он был здесь. Мягкий, напоенный запахом сена воздух сарая был окутан дымным облаком. Он был здесь — и был зол, встревожен и нетерпелив. И когда Сонхва вошёл, затворил за собой дверь и, на мгновение задумавшись, дунул, затушив свечу в фонаре, на него из темноты надвинулись горящие золотым и алым глаза… Тьма крала фигуру волка, но ощущение того, что к нему приближается кто-то очень большой, могучий, опасный, как и всегда, овладело Сонхва и породило в его теле тугую, сладкую дрожь. Он давно не боялся. Он слишком хорошо знал, что волк никогда не причинит ему настоящей боли, что он — дикий, вольный, гордый, наводящий ужас на всех, кто однажды вставал ему поперёк пути — он будет с ним бережным и самым осторожным, но… — Джун… Глухое, недовольное рычание окутало его новым ароматом — жадное желание сладким дымом проникло в грудь, и он прикрыл глаза, начиная дышать глубоко. — Джун… Его рука скользнула по горлу, оттягивая ставший вдруг тугим ворот, пальцы прошлись по затылку, шее и стали развязывать узорный шнур на верхней рубахе. Волк шагнул вперёд, впиваясь горящим взглядом в медленно обнажающегося человека, его язык вывалился набок, а глаза загорелись сильнее, он скалил зубы — но не угрожал, а едва мог сдержать хриплое рычание. — Не злись, прошу… — Сонхва следил за огромным зверем сквозь прикрытые веки и медленно, словно обмороченный туманом, расстёгивал пояс… стягивал с плеч накидку… вытягивался, снимая через верх рубаху и, наконец, спускал штаны, оставаясь перед зверем в одном нижнем исподнем. — Джуни… Я ждал тебя сегодня. Я знаю… Волк зарычал грознее, нетерпеливо переступил лапами, снова оскалился и нагнул голову, словно собирался нападать. Но Сонхва знал, что будет дальше, так что он неторопливо стянул с себя исподнее и остался перед волком полностью голым. Тяжкий, густой рык заставил воздух в сарае дрогнуть, уши волка задрожали, а хвост заметелился из стороны в сторону, и он заурчал, шагнул вперёд и приблизился так, что Сонхва, несмотря на тьму, смог рассмотреть каждую шерстинку на его морде. — Джуни, — мягко пробормотал он и осторожно стал гладить эту морду. — Мой волк. Твой… — Он запнулся, но потом чуть дрогнувшим голосом продолжил: — Твой альфа готов для тебя, мой волк. Ты… Хочешь… Обнюхать?.. Волк заурчал сильнее, ткнулся носом ему в плечо и провёл широким мокрым языком ему по шее, а потом и по груди. И Сонхва повернулся, опёрся руками на стену и прикрыл глаза. «Хорошо, — подумал он, едва слыша свои мысли сквозь гулкий бой собственного сердца. — Он не сделает ничего, о чём мы не договаривались. Он — мой зверь. Он был осторожен всё это время, пусть и не так, как в наш первый раз, но всё равно — был со мной… таким… И сейчас не станет ломать меня…» Глубоко вдохнув обожаемого дыма, он чуть прогнулся и развёл ягодицы дрожащими пальцами. И тут же урчание стало громким, яростным, а к потаённому прильнул холодный мокрый нос, который почти тут же сменился горячим шершавым языком — жадным, жаждущим лакомиться, наглым, желающим взять — и до конца… Сонхва не смог удержать жаркий стон, когда этот язык проник в него, когда волк повалил его на живот и снова и снова стал охаживать ему вход. Там уже было мокро, там текло по ногам, и Сонхва вжимался грудью и тёплое сено, не понимая, чего ему хочется больше — вывернуться из-под налегающего волка, или приподняться, чтобы он стал ближе, чтобы… Было приятно, было захватывающе страшно, было так, что хотелось кричать, но он лишь стонал… Да, Джун ни разу не позволял ему принимать себя в гоне: предупреждал, что надо будет справляться не столько с ним самим, сколько с его волком. Да, Сонхва всё выслушал и всё взвесил, прежде чем принял решение не отдавать больше Намджуна шлюхам из дома стыда, как это было каждый раз в его гон. Сам-то он с самого начала отдавался в собственный гон только своему волку, который умудрялся как-то удовлетворять его альфу, не становясь для него омегой. Но с Намджуном всё было гораздо сложнее. Однако в конце концов ревнивое собственничество победило, и Сонхва приказал Намджуну явиться в предгон и пригрозил в случае непослушания расставанием — впервые за всё время их любовной связи. И вот сейчас сердце скакало в его груди, всё ухало внутри от осознания, что он занимается почти непотребством с волком, со зверем, и всё же он стискивал в кулаки сено — и приподнимал задницу навстречу волчьему языку. Намджун обещал, что не тронет по-настоящему волком, что удержится, что сладит со своим внутряком — и Сонхва верил ему. И даже когда волк навалился сильнее и толкнулся ему между ягодицами своим налитым естеством, он лишь хрипло вскрикнул и зажмурился. Но тяга внезапно стала таять, тёплой волной — так знакомо и сладко! — прошло по его телу, и он открыл глаза, чтобы увидеть — наконец-то! — увидеть своего волка… нет, своего альфу. — Хва-а-а!.. — Хриплый жаркий стон приподнял волоски ему на затылке. — О, мой сладкий, мой милый! Спасибо… что пришёл… Могучие руки обняли его, сжали с силой, губы впились ему в шею, а в нутро стал проникать напряжённый член. Сонхва знал, что готовить его Намджун не станет: не сможет, истерзанный желанием — так что подготовился сам ещё утром. И сейчас принял своего альфу лишь с лёгким томительным содроганием и долгим стоном. Намджун стал двигаться сразу, едва войдя. Медленно, глубоко, с силой вторгаясь и туго вытягивая — снова и снова, рыча и хрипло выстанывая имя Сонхва, он брал своего любовника-человека с таким явным наслаждением, что тот и сам чувствовал это — то, как хорошо в нём волку. Он и сам уже терялся в тягучем удовольствии, но Намджун всё толкался и толкался, держась, не срываясь — словно в бесконечном этом движении и было самое сильное наслаждение для него. Сонхва стал подмахивать, и они возились в сене, притискиваясь друг к другу так близко, как только можно было, и сливались в единый стон их голоса, и мешались их запахи в один — запах страсти, истинной и единственно для них возможной. Намджун толкался всё быстрее, но не отпускал, всё так же прихватывая губами и зубами кожу на шее и плечах Сонхва, и лишь когда тот выгнулся, выстанывая на своём пике, волк отпустил его, приподнялся над ним и стал вгонять в него член с рыком, резко и глубоко, а потом зашёлся едва не в судороге — и кончил глубоко внутри, стискивая его бёдра и вжимаясь в них, словно не в силах был оторваться. — Хва! — яростно выхрипел он. — Ты мой! Мой альфа, я не… не могу без… тебя! Люблю! Я люблю тебя, люблю, слышишь, люблю безумно! Сонхва тяжело дышал, медленно расслабляясь. На губах его бродила улыбка. Намджун говорил это всегда в такие мгновения, и он не особенно-то придавал значения этим словам волка. Чего только не скажет альфа, кончивший в нравящегося омегу, верно? — Люблю, слышишь? — А вот это прозвучало с каким-то отчаянием, почти со всхлипом. — Почему ты никогда не отвечаешь мне, Хва? Почему… почему молчишь, почему ни разу не ответил, что тоже… или… Сонхва, на миг замерший от изумления, ловко развернулся под ним, заставив приподняться, и лёг на спину, заглядывая в лицо волку. Намджун горел. Гон вряд ли ещё вступил в свои права, взор его не был ещё замутнён глухой звериной страстью, но он всё же сгорал прямо сейчас, нависая над Сонхва. Сгорал от желания, нежности и — страдания. Это страдание кривило ему брови, подрагивало в уголках губ и металось синими всполохами в горячем взгляде. — Хва, — шепнул он сорванно, — почему ты не слышишь меня? Я люблю тебя… Люблю, человек. Я безумно… — Я тоже! — хрипло выдохнул Сонхва, обвил руками сильную шею и прижал голову волка к своему плечу, задышал, борясь со внезапно накатившими горечью в горле чувствами, и прошептал: — Я люблю тебя, Ким Намджун, сын волка и волчьего племени, гордый сын вожака, мой… — Он зажмурился и выговорил до конца то, что должен был сказать: — …единственный, мой любимый, мой желанный. Я люблю тебя давно, наверно, с первого раза, когда ты улыбнулся мне, когда приблизился и тронул меня — вот с тех пор и люблю тебя, мой безумец… мой волк… Слова ложились на язык легко, срывались с него ещё легче; Сонхва гладил замершего в его объятиях альфу по густым волосам, зарываясь в них, как давно полюбил, по влажной от пота спине, по могучим плечам — и снова возвращался к затылку, где зажимал волосы в горсть и стискивал их. Намджун дышал глубоко, жарко, от его дыхания шея Сонхва источала пот, а внутри всё поджималось в сладкой судороге. Обнажённые, открывшиеся друг другу, они снова и снова любили друг друга телами в душном от их ароматов сарае на сене — и были, наверно, самыми счастливыми сейчас, в эту весеннюю ночь, так далеко от всего мира за хлипкими стенами этого сарая. — Я возьму тебя, — хрипло шептал Намджун, снова и снова толкаясь в податливое горячее нутро распятого под ним Сонхва, — я заберу тебя, унесу на себе ещё дальше, туда, где ты будешь свободен рядом со мной… Хва… мой Хва… Как же мне хорошо… в тебе… с тобой… Я умру без… тебя… — Я свободен… свободен… — задыхаясь, выстанывал Сонхва. — Джун… Дж… ун… Ещё, ещё… ещё… если ты рядом… я… свободен… Джу-у-ун!.. Их души пели одну песню — песню счастья. Их сердца выстукивали один ритм — ритм благословения Тресветлой за то, что у них было. И мольбу — тихую и робкую мольбу не оставлять милостью и помочь решиться стать совершенно свободными. Но Тресветлая скользила мимо чистым и холодным своим светом, оставляя им блаженную и горячую темноту. И не спешила прислушиваться к их мольбам. И может — кто его знает? — была в этом её вечная и благая мудрость.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!