Вернутся к фанфику
16.
22 марта 2026, 20:31Чо Юнхо оказался очень красивым, стройным омегой. У него были гладкие, иссиня-чёрные, длинные, до лопаток, волосы, увязанные в высокий хвост, по обычаям скиярдов, светлая и очень нежная кожа на бледных щеках, и тёмные, цвета дубовой коры, огромные глаза. Печальные.
Сонхва именно это осознал первым — что глаза у его жениха печальные. В них не было искорок любопытства, как почти у всех омег, которых они встречали, пока шли по селению скиярдов, большому, с солидными, обычно в два уровня домами и широкими, отлично утоптанными улицами. Их посольство вышли встречать, на них смотрели с откровенным интересом, переговаривались и улыбались, а дети, махали им руками. Сан был напряжён, так как ему изначально эта идея не нравилась, но Сонхва должен был смирить своё сердце, поэтому быстро согласился на предложение Старейшины Го сразу съездить в селение и посмотреть, как живёт семья Чо — та самая, что вскоре должна будет стать Сонхва родной.
И — да — там было, на что посмотреть. Большой дом, широкое, порядком устроенное подворье с сараями, собственной небольшой конюшней, загонами для малого скота и птичником. Был также большой огород, а за домом наливались уже первые почки на нескольких фруктовых деревьях, среди которых стояла скамейка и небольшая крытая беседка — что-то вроде хранилища для садовых инструментов.
Чо Досан, старший омега этого дома, едва не раздувался от гордости, показывая своё налаженное, богатое хозяйство, а Сонхва старательно делал вид, что ему всё это на самом деле интересно, хотя уже на подъезде к селению скиярдов его начала охватывать такая дикая, мучительная тоска, что он едва не завыл и вынужден был стискивать зубы, чтобы не показать эту внезапно обрушившуюся на него и крайне сейчас неуместную слабость.
Здесь, в этом поселении, в этом богатом доме, среди обступивших их с Саном людей, он впервые осознал до конца, на что именно согласился. Это был теперь почти его дом. То есть нет — это был дом, в который он войдёт работником, не имеющим почти права голоса, бессловесным помощником этому довольно на него поглядывающему омеге, которые не стеснялся оценивающе его рассматривать, ещё когда был в Трелунье, а сейчас и вовсе почти бесцеремонно приглядывался к нему, словно примеривался: что можно сразу поручить ему, где он и в чём будет им полезен.
Сонхва на самом деле посчитал, что такое решение — уйти из Трелунья в новую жизнь, в которой больше не будет места для всего, что его мучило, — будет самым верным и правильным. Больше всего на поспешность его подействовало то, что Сан, очевидно, был поставлен в очень неудобное положение и едва не отказал Старейшине, а это явно бы обидело последнего.
Да, когда Го намекнул на замужество самому Сонхва при первой же их встрече, он сделал вид, что не понял, хотя всё в нём занялось пожаром протеста: идти замуж, тоскуя по Нам… то есть идти замуж без любви, даже без самомалейшей привязанности показалось ему жестоким и неправильным.
Однако потом, осознавая безвыходность их положения, остудив голову охотой и беседами с волками, он понял, что это на самом деле может стать неплохим выходом для них всех: и для Трелунья, нуждающегося в поддержке соседей, и для Сана, который, очевидно, всё решил с Уёном и едва не кинулся на Старейшину Го, когда тот предположил легковесность их связи, и для самого Сонхва — там, подальше от всего, что связывало его с волками и тем, кто всё никак не желал покидать его сердце, он сможет найти покой. По крайней мере, для своей совести.
Так что да, он согласился. Но вот только теперь, здесь, когда замужество стало не просто словами — когда он до конца понял, что его ждёт, — сомнения и страх, мучительная тоска и сердечная боль охватили его с такой силой, что он стискивал зубы и сжимал кулаки, мыча что-то невразумительное в ответ на вопросы, которые ему задавали скиярды, пришедшие «обсмотреть» будущего зятя семьи Чо. В том, что это быстрые смотрины, сомневаться не приходилось: они едва не мускулы ему щупали, хлопали по спине, скалили зубы, альфы — отец и муж старшего омеги дома и трое его зятьёв, — довольно улыбались, очевидно, чувствуя в нём грядущую подмогу, омеги щурились и игриво посмеивались, видимо, вполне удовлетворённые его красотой и силой.
И только в глазах его жениха, того самого омеги, ради которого он был здесь, в глазах Чо Юнхо была печаль. Он сразу узнал эту печаль — она перекликалась с той тоской, что была в его собственной душе.
Нет, на самом деле омега вышел к нему явно принаряженным, с богатыми украшениями в волосах, в драгоценном мехе на плечах, и на поясе у него висели несколько золотых и много-много серебряных бляшек, которыми так любили здесь украшать свою одежду омеги. И поклонился он Сонхва с достоинством, но и почтением, и принял его поклон с мягкой улыбкой… Вот только в глаза ни разу не взглянул. И то, что это была вовсе не природная скромность или попытка показать своё уважение будущему мужу, Сонхва был уверен. Юнхо тяжело было смотреть ему в глаза. И о причинах этого оставалось лишь догадываться.
***
— Позвольте поздравить вас, Главы Пак и Чхве! — торжественно провозгласил Джин, ласково улыбаясь Сану и Сонхва и поднимая заздравницу — первую чашу на вечеринке, посвящённой будущему замужеству альф. — Пусть Дольний путь будет вам лёгкой дорогой, пусть ваши омеги на обряде будут самыми красивыми и желанными… — Собравшиеся в доме Чхве на вечеринку альфы и волки загудели, засмеялись, перемигиваясь, но Джин строго шикнул — и они тут же умолки, блестя любопытными глазами на слегка смущающегося Сонхва и уверенно ухмыляющегося Сана. — И пусть… — Тут Джин отчего-то замялся и отвёл взгляд в сторону. — Пусть никогда о том, что решится на этом обряде, вы не пожалеете ни на единый миг своей будущей счастливой жизни! Все снова одобрительно загудели, стали чокаться бокалами и стаканами с брагой и горячкой, которую к этому вечеру приготовили волки — чистой, прозрачной и сшибающей с ног через два стакана, как шепнул, озорно блестя глазами Тэхён, когда они с Сонхва пилили дрова для очага. — Так что ты не пей, — уверенно посоветовал он недоверчиво глядящему на него Сонхва. — Наши-то умеют держаться, а ваши пока нет. Ну, мы и принесли на пробу — вдруг понравится. Весело после неё! — И он засмеялся, хотя и слегка принуждённо, а Сонхва подумал, что такому, как он, вовсе, наверно, и не нужно ничего горячительного, чтобы радоваться жизни. Тэхён же вдруг как-то рвано вздохнул, оборвав смех, и тихо добавил: — Правда, язык она развязывает, эта наша горячка. И не всегда это… ну… хорошо. — Почему? — удивился Сонхва, перехватывая пилу удобнее. — Кто там вообще помнит, о чём кто треплется, когда пьян да удал. — Ну… — Тэхён вдруг как-то смешался и умолк, кусая губы, а потом вздохнул и продолжил: — Я, например, всё помню, что по пьянке бывает. Такое уж у меня проклятье. — Да почему проклятье? — снова удивился Сонхва. — И кстати, а где Чонгук? Почему не пришёл? — Вот именно, — отчего-то тихо и печально отозвался Тэхён. — Что? — Да всё эта горячка. — Тэхён снова вздохнул и взялся за пилу решительно. — Три дня назад пили у Юнги — тот всё нынче злой и в тоске ходит, не могли добиться толку, решили напоить, но он пьёт, будто воду, и ни слова от него не вытянешь. А Чонгук — душа открытая, напился и… — Он вдруг покраснел и опустил голову под пристальным взглядом Сонхва. — Наговорил, в общем, он мне всякого, а я, дурак, и поверил. — Он снова умолк, а потом решительно выдохнул и вскинул подбородок. — Я-то ни о чём не жалею, а вот он… В общем, мы с ним, кажется, больше не друзья. — О… — Сонхва от растерянности даже пилить бросил. — Как так? — Да неважно, — с какой-то внезапной горечью, столь непривычной для него, ответил Тэхён. — Не будем об этом. Врут только, видимо, люди: вовсе не всегда у пьяного на языке то, что у трезвого на уме. Так что словам, что наговорят тебе под горячкой, не верь. И сам не пей, а то скажется что-то — потом жалеть будешь и в морду бить тех, кто напомнит о том, что ты наговорил. — И Тэхён осторожно тронул ранку, которая была у него на губе. Сонхва тяжело вздохнул и пообещал не трогать горячку вовсе. Не то чтобы ему было кому и в чём признаваться — вернее, тех, кому он мог бы в чём-то признаться, не было сегодня в его доме, но всё же рисковать не стоило. Люди и волки, что собрались за одним большим и богато накрыто братьями-главами Трелунья в честь их обрядов замужества, которые они собирались принять через три дня на рассвете Солнечной горки, веселились от души: ели вдосталь, пили щедро льющееся горячительное, смеялись над грубоватыми альфьими шутками, которые были точно не для омежьих ушей, давали развесёлые советы ухмыляющемуся Сану и принуждённо улыбающемуся Сонхва — в общем, праздник явно удавался. Однако Сонхва чувствовал, что он едва держится. То, что затевалось как традиционная попойка для «прощания с холостой жизнью» внезапно стала для него настоящим испытанием. Еда казалась до тошноты жирной, питьё — горьким, шутки — неуместными и даже жестокими. Те, кто всегда был с омегами вежлив и обходителен, а иногда и заискивал, чтобы получить их одобрение или благосклонность, внезапно здесь и сейчас говорил откровенные пошлости и такие грубые слова, что Сонхва за малым не морщился, понимая: всё это было всегда, но именно сейчас казалось фальшивым и напускным. Они все выделывались друг перед другом, пытаясь показать себя независимыми и настоящими альфами, но всё одно казались лишь лицемерами. И главное — он был в раздражении от того, что это всё было всегда! И он сам был таким же рядом с ними, на всех подобных вечеринках смеялся так же громко и нагло обсуждал задницы и умения омег, с которыми назавтра раскланивался и заигрывал. А вот сейчас, трезвый среди полупьяных, а то и уже пьяных, он едва не морщился и чувствовал себя высокомерным придурком, который отчего-то придирается к простым и понятным, а главное — вполне обычным вещам. Общее недовольство собой, которое весь последний месяц выросло до болезненных размеров в его груди, сейчас распирало особенно тяжко, и он едва дождался приличного времени, чтобы отвести совершенно довольного всем Сана в сторону и шепнуть ему, что нехорошо себя чувствует и пойдёт к себе — в тот дом, в который временно переехал, новостройку, которая была изначально предназначена для Уёна и в которой сейчас и был Уён. — А как же… — нахмурился Сан, покачиваясь и пытаясь сообразить, что хочет сказать, но слишком для этого пьяный. — Эээ… тебе же нельзя туда, там же мой… эээ… — Хорошо. — Сонхва тоже только что сообразил, что пребывание его в одном доме с женихом брата — не самая хорошая идея. — Тогда я пойду на сенник. Попробую заснуть там. — О, давай, — оживился Сан и даже приобнял его. — Ты не подумай… ээ… я не ревную, но… но всё же… он такой нежный там, я бы его сам не смог… не остановился бы, потому что не могу рядом, а ты… — Да, да, всё понятно, — поспешно и чуть морщась от запаха перегара от Сана, сказал Сонхва. — Всё, иди к гостям, и не давай нашим пить эту их горячку много, а то ещё в драку полезут и огребут, а мы будем виноваты. Сан захихикал и вдруг притянул к себе Сонхва с силой и прижал, тут же тяжело обмякая и повисая на нём. — Хва… — Он тяжело задышал и стиснул брата. — Прости меня, ладно? П-прости… За всё, что было, я… Прости ме… — Хватит, Сани, — тихо отозвался Сонхва и выдохнув, обнял брата и потрепал по голове. — Всё хорошо, что хорошо кончается. — Хорошо? — Сан внезапно глухо всхлипнул. — Для кого хорошо? Я же видел… я чуял, что тебе всё это… н-не нужно… Ты ведь несчастлив, Хва… Так несчастлив!.. А я даже и сделать ничего не м-могу: ты, как осёл, упёрся… я ведь не хотел, веришь? Хотел отказать… «Так почему не отказал? — внезапно вспыхнуло в голове Сонхва, но он тут же сжал губы и нахмурился. — Хватит». — Хватит, Сани, — ласково сказал он. — Перестань. Ты счастлив с нашим Лучиком — это же так… — Я-то счастлив, а ты? Хва… Хва-а-а… — Сан снова с силой сжал его в объятиях. — Хва, ты самый лучший человек из всех, но если… Если ты откажешься, если просто скажешь, что не хочешь, что не можешь — я выкручусь, клянусь!.. Ты в-веришь? Сонхва промолчал. Ему внезапно стало так тоскливо, что горло перехватило, и так захотелось сказать: «Докажи!» — что он торопливо вывернулся из рук пьяного брата и, выдохнув, вскинул голову и похлопал медленно моргающего чуть слезящимися глазами Сана по плечу. — Иди к гостям, — повелительно сказал он. — Негоже оставлять их надолго без внимания хозяев. Иди, Сани, и ни о чём не переживай. Всё будет так, как должно быть, а я альфа, не забывай: за свои слова я отвечаю, так что не откажусь и возьму этого милого омегу замуж. «Хотя он, кажется, совсем не в восторге от этого будет, — добавил он мысленно, вспоминая печальные глаза и тихую всегда при нём речь Чо Юнхо, который, кажется, ни разу так и не подарил ему за весь этот месяц их нечастых, но всё же регулярных встреч ни одной по-настоящему радостной или даже просто довольной улыбки. — Но кому какая разница, верно? Он молчит, хотя и пробовал спрашивать его. Только напугал: он так засуетился, так начал уверять меня, что будет мне верным и хорошим мужем, и неважно, что я буду при нём, а не он при мне, как принято у нас… И сразу выдал себя. Кажется, есть у него кто-то на сердце, раз сразу о верности заговорил. Что же… Значит, будем с ним на равных…» Раздумывая об этом, он дошёл до сенника и уже было хотел открыть скрипучую дверь, как внезапно услышал пение. Он прислушался, не веря себе, и с изумлением осознал, что — да, кто-то пел сейчас в этот ночной час неподалёку. Пел негромко, и голос был чуть хрипловатым, но таким приятным и тёплым, что на сердце у Сонхва при звуках этого голоса вдруг стало тяжело и сладко одновременно. Он прислонился к двери в сенник, сложил руки на груди и закрыл глаза. Голос звучал откуда-то чуть сверху, но был отлично слышен. Он пел о любви — этот прекрасный голос. Звучал чуть в нос, немного пришепётывал, произнося некоторые звуки, но это было так приятно и мило, что слушалось, как будто так и было надо. И любовь в песне была точно такой, какая сейчас терзала и мучила сердце самого Сонхва — безответной, светлой, ясной и совершенно невозможной. Дыхание у него стало рваным, когда он осознал, о чём поёт человек, которого он не видел, и горькие, неправильные, совсем не альфьи слёзы подкатили к горлу и высолили веки. Почему ты бежишь? Как речная волна, Ты приносишь покой и его забираешь… Я ныряю всё глубже, но глубже лишь тьма — Я найду тебя там, но и там ты растаешь… Голос звал негромко и так искренне, так печально, что Сонхва вдруг понял, что должен понять, кто он — тот таинственный певец, который песней своей так откликается на боль в его собственной душе. И он отступил от стены сенника и задрал голову, пошёл вдоль стены, уже поняв, что тот, кого он ищет, видимо, сидит на крыше одного из строений в их дворе. Так и оказалось. На крыше летней пристройки, где Уён складывал садовые принадлежности, свесив ноги с её края, сидел парень. Судя по крепкой, хотя и невысокой фигуре, по тому, каким небрежно сильным он был даже на вид, даже со спины, это был волк. Сонхва не сразу узнал его и окликнул осторожно: — Эй! На крыше… Парень вздрогнул, умолк и резко обернулся. И тут же словно ждавшая этого луна кинула на его лицо долгий луч, выйдя из-за мрачных туч. Сонхва узнал его: это был Юнги, один из друзей Намджуна и лучший друг Джина, с которым тот часто приходил по делам в последнее время в Трелунье. И Сонхва тут же пожалел о том, что полез искать певца: ему часто казалось, что Юнги его недолюбливает. По крайней мере, ему часто виделось в лице этого волка то ли недоверие, то ли раздражение, он редко улыбался, а замечания его часто были полны насмешки, хотя черту обиды он никогда не переходил. Вот и сейчас при виде Сонхва лицо Юнги на короткий миг исказила гримаса явного недовольства, но потом он лишь глубоко вдохнул и принуждённо улыбнулся. — Что, Глава, не сидится в доме тесном? — хрипловато спросил он. — Чего бродишь? Сонхва несмело кивнул: — Не сидится. Пошёл ночлега искать — услышал твоё пение. Юнги нахмурился и поёрзал. — Прости, не думал, что кто-то здесь бродит, — чуть уязвлённым тоном отозвался он, — особенно ты. То есть… особенно тебя не думал здесь увидеть. — Можно к тебе? — неожиданно даже для себя вдруг спросил Сонхва и тут же в досаде прикусил губу. Зачем вот… — Ну… Ну, иди, — неуверенно сказал Юнги и как-то нелепо махнул рукой, словно маня, а потом усмехнулся: — Дом-то твой, верно? И крыша, значит, твоя. Сонхва быстро поднялся к нему, глуша в себе голос сомнения и мысли о том, что он явно помешал в чём-то этому вечно недовольному волку. Сейчас, правда, Юнги не выглядел недовольным — скорее, сильно опечаленным и немного раздражённым. Он суетливо отодвинулся от Сонхва и посмотрел на него искоса, когда тот подсел и потянулся, вскинув руки наверх. — Аа-ах! — широко зевнул Сонхва. — Ночь-то какая… И запах — совсем весна, верно? — Верно, — буркнул Юнги. — Живи да радуйся. — А песня у тебя грустная была, — негромко и отводя взгляд в сторону, несмело сказал Сонхва. — Чего ж так? — А чего мне — гимны тебе петь? — Голос Юнги был также негромким, но в нём внезапно звякнула тоска и какая-то бессильная злость, что ли. — Хочу — и пою о том, о чём поётся. — Да ведь я не против, — вздохнул Сонхва. — И очень понравилось мне, как ты поёшь — вот и искал тебя, вот и попросил подсесть. Ты красиво поёшь, Юнги. Раньше не слышал, чтобы волки так пели. — А что, думал, что только по лесам на луну воем? — насмешливо огрызнулся Юнги. — Ты лучше скажи, почему со всеми не празднуешь скорую радость свою. Как-никак за такого омегу… — И он вдруг запнулся и торопливо кашлянул. — Н-ну, то есть замуж же выходишь. Почему не радуешься? Я на тебя всё смотрел — думал, когда же ты улыбаться-то радостно начнёшь. — Сонхва молчал, затрепетавшим тревожно сердцем чувствуя, что вопросы эти Юнги не просто от любопытства задаёт, но альфа умолк и прикусил губу, глядя в сторону. — Что тебе за нужда была за мной смотреть? — тихо спросил, наконец, его Сонхва. — Почему сам не пьёшь со всеми? Почему здесь песни такие поёшь, что душа от них болит? — Болит? — внезапно встрепенулся Юнги; они посмотрели друг на друга и тут же отвели смущённые взгляды — слишком вышло как-то… странно. — Это моя песня, — тихо начал заново волк. — Недавно на ум пришло. Вот и пою — пытаюсь всё закончить, а никак не идёт. Тоска одолевает, и не могу. — Да, тоска… — невольно повторил за ним Сонхва. — Тоска такая, что… — Он закрыл глаза и поднял лицо, подставляя его лунному свету. — У тебя-то что за тоска? — В голосе Юнги снова послышалось глухое раздражение. — А у тебя? — так же ответил Сонхва, не открывая глаз. — Почему тоскуешь? Кого зовёшь — дозваться не можешь? — И умолк, в досаде прикусив губу, так как сказалось больше, чем хотелось бы. — О чём ты… — тускло прозвучало в ответ. — Так… Судьбе своей удивляюсь. — Что так? — Да так… — Юнги тяжело вздохнул. — Родился, видишь, не тем, кем должен был родиться, чтобы быть… Он оборвал речь, и Сонхва с удивлением на него покосился. Что? Но Юнги лишь снова тяжело вздохнул и продолжил тихо, безжизненным каким-то голосом: — А то. Родился бы человеком, был бы, может, желанным и достаточным для… — Он снова порывисто вздохнул, а Сонхва внезапно с тревогой стал вслушиваться в его полные печали слова: — Никогда не думал я, Глава, что однажды пожалею, что родился волком. А оказалось, что не всем мы по душе, не всем подходим женихами. И омега такой, что… — Он вдруг задышал чаще, но тут же затаил дыхание, будто стараясь успокоиться. — А только родные гордые, отказали, да ещё и понуждают теперь выйти за другого, лишь бы он не сбежал ко мне… — А он? — едва слышно спросил Сонхва. — А он готов. — Юнги выцедил это сквозь сжатые зубы. — Он плакал так, что я за малым не обратился да не закинул его за спину, чтобы унести, сделать своим и… — И он пристукнул кулаком по колену и вдруг кинул на растерянно глядящего на него Сонхва взгляд, полный такой злобы, что тот дрогнул и поспешно отстранился, но Юнги уже прикрыл глаза и тихо выдавил: — Прости, прости… ты тут ни при чём. Ты ведь… В общем, ты это… прости, что заныл. Не до моих тебе бед, верно? — Нет, погоди! — Сонхва взволнованно развернулся к нему всем телом и положил руку ему на плечо. Юнги вздрогнул и коротко рыкнул, и Сонхва быстро руку убрал и пробормотал: — Извини, извини… привычка. — Ты извини, — хмуро отозвался Юнги, — привычка. — Послушай, — выдохнув, упрямо продолжил Сонхва, — если всё так, если кто из наших понуждает юного омегу выйти замуж, лишь бы он волку не достался, так ведь это против договора, выходит! Ты скажи, кто он — этот омега, я помогу! То есть я постараюсь… — Он не ваш. — Юнги отвернулся и стал медленно подниматься. Отряхнув штаны, волк выпрямился и горько улыбнулся Сонхва, который всё ещё сидел, глядя на него снизу вверх. — Нет, Глава, ты — последний, кто может мне помочь. Кто угодно — но точно не ты. Я ведь всё понимаю: мой Ю… — Он смешался и неожиданно испуг мелькнул в его выразительных, круглый, похожих на кошачьи, глазах, и он прикусил губу, но потом продолжил: — Мой омега никогда не пойдёт против семьи. Я звал его в Стаю, моя родня тоже не в восторге будет, у них на меня другие планы, только я-то плевать на них хотел. Хоть из Стаи уйти был готов ради него. Но он — нет. Он другой. Да и если не он, они заставят его младшего братишку, совсем ещё мальчонку, — так хотят себе уважение племени и такого з… — Юнги смешался и прервался. — Ладно, всё это уже неважно. И скоро всё будет кончено, так что говорить больше не о чем. Я пойду. Не буду остальных ждать. И ты долго не сиди — замёрзнешь и холоду в грудь схватишь. А тебе теперь точно это ни к чему, верно? — И он, печально усмехнувшись, кивнул Сонхва и быстро стал спускаться по лестнице с крыши. А Сонхва всё смотрел и смотрел ему вслед и отчего-то горькой тоской всё больше наполнялось его сердце, и без того больное. «Если бы я мог, — думал он, — я бы… Но я не могу даже себе помочь — а чем ему смогу? Если омега не наш… Не наш… Сам я тоже скоро стану «не нашим» и вообще уже никому ни с чем помочь не смогу. Так больно… Как же больно-то…»***
— Ну, последняя ночка свободным, да, братишка? — Сан улыбался напряжённо и прижимал к плечу притихшего и как-то странно, с жалостью глядящего на Сонхва Уёна. — Ты это… Ты вообще как? Ну, после… А? Сонхва постарался улыбнуться бодро и небрежно махнул рукой, а потом подмигнул лукаво. — Да я-то что, братишка, это вот ты — как? — А в порядке, — засмеялся Сан и снова прижал к себе Уёна, глубоко вдохнул, и на лице его появилось блаженное выражение. — У нас всё хорошо. А ты иди, иди да ложись спать. Завтра… — Его улыбка стала печальной. — Завтра ведь важно быть сильным и бодрым, верно? Сонхва кивнул, махнул рукой всё так же тревожно улыбающемуся Уёну и пошёл со двора. Дом-новосёлка встретил его запахом пустоты и неприятным холодом необжитости. Он не перевозил сюда свои вещи — ни к чему это было, все они уже были перевезены в дом его будущих родственников, к которым он уедет завтра, после того как на Белой горке даст Слово своему будущему мужу — Слово беречь и заботиться, быть верным и не обижать отказом ни в чём. Так гласила обычная клятва. Так завтра скажет и Сонхва. И хорошо, что в этой клятве Трелунья и слов не было о любви, потому что тогда ему пришлось бы жестоко солгать милому и ни в чём перед ним не виноватому омеге Чо Юнхо, прямо в его полные печали прекрасные глаза. И эти глаза не солгали бы в ответ, а вот губы, которые так и не улыбались ему искренне ни разу, — вот они бы тоже стали лгать, потому что Сонхва отчего-то был уверен: никогда Юнхо не сможет полюбить его в ответ. Он прошёлся по двум небольшим комнаткам, пустым и словно притихшим в ожидании чего-то, и так показалось ему здесь душно и неприятно, что он решил ночевать на сеновале. То есть в большом сарае, который был предназначен для сеновала. Сейчас там не было ни сена, ни даже кос или граблей, был он пустой, и гулял в нём ветер, однако почему-то там Сонхва всегда дышалось легче, чем в доме. Он прихватил с собой пару одеял и скрутку вместо подушки — на одну ночь сойдёт, пошёл к сараю, отворил его настежь и устроил себе ложе у стены напротив небольшого оконца, ничем не закрытого. В него светила луна и чуть серебрился за ним легкой дымкой наплывающий на Трелунье туман. Сонхва лёг на спину, закинул под голову руку и задумчиво стал глядеть на то, как лунный свет переливается в полумгле сарая, как окрашивает он всё — стены и деревянные полки, лестницу на сушку и даже край одеяла, на котором лежал Сонхва, — в бледный, словно неживой цвет. На мгновение встревожило его, что он не закрыл дверь в сарай, но вставать стало лень, да и ночь была тёплой, сквозняк его не беспокоил. Вздохнув, он повернулся на живот и, обняв скрутку, закрыл глаза. Завтра всего этого в его жизни не будет. Завтра будет широкая постель с мягкой периной и вышитыми умелыми руками мужа одеялами, завтра будет тяжёлый день и непонятная долгая ночь, когда ему надо будет… Он поморщился и глухо простонал. Да, он думал об этом не раз и уже решил для себя, что ни к чему ни за что принуждать Юнхо не станет. Попробует сначала добиться того, чтобы стать хоть немного приятным супругу, а уже потом сделает то, для чего во многом в дом его и брали — возьмёт его, чтобы он принёс в дом дитя. При мысли об этом всё внутри у него подхватило каким-то страхом, он сжал губы и снова тихо простонал: сейчас он вообще не понимал, как будет это… делать. Юнхо не вызывал у него никакого желания. Омега был очень красив, и наверно, вокруг него всегда было много альф, которые оказывали ему знаки внимания, но Сонхва… Для него Юнхо был, скорее, как брат, хотя, конечно, не с опытом Сонхва разбрасываться такими словами. Сан… Мысли Сонхва заскользили в этом, более спокойном направлении. Сан счастлив. Так откровенно, бесстыже, так искренне и прекрасно счастлив, что, глядя на них с Уёном и вбирая в себя их смешанный аромат, Сонхва на какие-то чудесные мгновения становился тоже безмятежно счастливым. Именно это смиряло его самого больше всего остального — больше осознания важности своего решения для благополучия Трелунья, больше того уважения, которое теперь он читал на лицах и в глазах соплеменников, больше даже собственных надежд на обретение покоя и возвращения мира в душе. Если бы не он, это Сан бы сейчас думал о браке с нелюбимым и нежеланным омегой. Он пошёл бы на это — Сонхва был в этом уверен. И это давало силы и дарило тайную надежду на милость Тресветлой: он исполнял её волю, разве нет? Значит, заслуживает хотя бы покоя — ведь так? Будто отвечая на этот его вопрос, который снова возник в его сознании, внезапно потемнело вокруг. Сонхва не открывал глаз, но понял это, так как лунный свет будто перекрыли чем-то. Он тревожно вздохнул и замер, не веря в то, что только что ощутил всем горлом, всей грудью своей… Этот запах!.. Этот… запах… И тут же почувствовал движение сбоку, что-то тёмной тенью мелькнуло и снова тьма сгустилась под дрожащими от напряжения веками. Тьма пахла чем-то густым, звериным, но не поганой псиной, не пылью грязных лап — нет. Она пахла страстью и дымом, властным, окружившим мгновенно и потянувшим в пропасть. — Джун… — сорвалось с губ, и Сонхва зажмурился плотнее, когда в ответ на этой услышал глухой тяжкий вздох и тихий, грозный рык. И что-то огромное, горячее и меховое легло рядом, наваливаясь на часть спины и бёдра, а потом Сонхва почувствовал язык… Тот самый, шершавый, наглый, уверенный — этот язык стал лизать ему шею, забираясь под низкий ворот простой рубахи, он собирал пот, которым тотчас покрылся от страха и томительного, жутко неправильно предвкушения Сонхва, а между тем острые когти слегка поцарапывали ему бок и драли одеяло, отчаянно скрипевшее под ними. — Джун! — позвал Сонхва, открыл глаза и попробовал подняться, но жаркая туша внезапно навалилась на него плотнее, двинулась и легла сверху, так что он оказался под неё полностью. Он распластался на одеяле, в растерянности тиская его в пальцах и снова попробовал повернуть голову. — Джун… Погоди, ты… ты чего… Грозный, гулкий, как гром за перевалом, рык был ему ответом, и он снова замер под волком, а тот опустился головой ему на голову и внезапно толкнул его в зад своим… Сонхва тут же встрепенулся, осознавая, и заёрзал, испуганно пытаясь выдраться из-под наваливающегося всё тяжелее волка. — Нет, нет, ты… ты… нет! Волк заурчал зло, но Сонхва уже вело от настоящего страха, он чувствовал, как волк его «хочет», и вдруг страшная мысль, что это не Намджун, что этот какой-то пришлый нашёл его здесь, в сарае, одетого в лёгкую ночную одежду, и хочет поиметь, независимо от того, альфа он или омега, — эта мысль сверкнула молнией у него в голове, и он с силой стал ворочаться под волком, шипя и ругаясь. Внезапно волк глухо рявкнул на него, заставив трусливо сжаться и застыть, и стал словно покачиваться на нём из стороны в сторону. И тут Сонхва увидел, как могучие лапы, что заключали его в живую клетку, стали расплываться, превращаясь в чёрную живую метель, они струились и таяли, с них словно стекала тьма, оставляя светлые человеческие руки — сильные и по-прежнему удерживающие его под могучим телом. На правом запястье сверкнул тонкой серебряной нитью браслет — тот, который когда-то Сонхва лично надел Намджуну на руку как подарок в честь начала дружбы между Чёрной Стаей и Трелуньем, и все сомнения отпали. — Ким Намджун! — выдохнул он с облегчением и изо всех сил дёрнулся, ударяя ребром ладони по этому запястью. — Сукин сын! Как ты посмел! Однако Намджун оказался более проворным: от удара он охнул, но не выпустил альфу из-под себя, перехватил, стиснул за плечи и навалился, снова оказываясь сверху — только теперь лицом к лицу. Они замерли оба, пожирая друг друга глазами, их ноздри трепетали, стараясь вдохнуть весь аромат, что, смешиваясь, лениво качал их, дурманя и обманывая. У Намджуна дрогнули губы, и на них появилась хищная ухмылка. — Решил, что можешь забыть меня, Пак Сонхва? — хриплым, низким голосом спросил он. Глаза его блеснули почти металлическим блеском, и сузились, прожигая в растерянно и шумно дышащем Сонхва дыру. — Решил, что там, в этих проклятых лугах, сможешь отказаться от любви ко мне? — Ты спятил, — стискивая зубы от бессильной злости, которая внезапно стала накатывать на него после слов волка, прошипел Сонхва. — Какая любовь? Ты… Это ты исчез из моей жизни, это ты… — У него схватило горло горечью, скользнувшей в дыме Намджунова аромата, но он, кашлянув, продолжил, так как сердце, уже охваченное болезненным огнём, не давало ему молчать: — Ты… Зачем явился теперь? Чего тебе от меня нужно? Ты ведь не… Внезапно Намджун резко склонился к нему и выдохнул прямо в губы: — Разве ничего не нужно? Сонхва закрыл глаза, чувствуя, как всё внутри него дрожит и плавится от жара этого дыхания, от мрака, что лился на него из тёмных, горящих страстью глаз, от желания, о котором кричал аромат, связывающий его, уже владеющий им, не отпускающий — властный, которому невозможно противиться… — Отпусти меня, — выдавил он, задыхаясь, — слышишь? Отпусти! Поздно. Всё — поздно. — Нет. — Губы Намджуна впились ему в шею, а руки стиснули ему запястья, вдавливая их в одеяло. — Не-е-ет… Я успел. Успел… — Горячий мокрый язык лизал ему горло, подбородок, а клыки — выдвинувшиеся, волчьи — не обычные альфьи — царапали кожу на плече, с которого волк уже стащил рубаху. — Ты звал меня… Я чувствовал это уже на подходе к этому месту. Я шёл на твой зов — и успел, Пак Сонхва… Сонхва вздрогнул всем телом и вскрикнул, когда Намджун первый раз прикусил ему шею всерьёз, и тут же дрожь вожделения пробила его по позвоночнику и отозвалась тяжкими соками, налившими ему член. Он завозился, но и сам чувствовал, как томная лень, сладкая нега охватывает его под губами и языком, которыми терзал его волк. — Ммм… Ты по-прежнему чист и нежен, мой альфа… — Намджун начал медленно толкаться, потираясь о его пах своим, и от этого Сонхва слегка повело, он обнял плечи волка и хрипло простонал. — И стонешь так же… сладко-сладко… — Отпусти… — прошелестел Сонхва, уже чувствуя, что не дозовётся в этот раз, уже — сдаваясь. — Не смей, я… я почти замужем… — Почти не считается, — обожгло его по жилам горячкой крови, — и никогда никому ты не будешь принадлежать, кроме меня… Я не опоздал, я больше не ошибусь, а твой жених — не лисёнок. — Что? — Сонхва распахнул глаза и выгнулся, пытаясь понять, о чём шепчет ему Намджун. — Не лисёнок, Хва… — Намджун вдруг потянул его на себя, вставая на колени, и когда Сонхва, растерявшийся и покорно встал на колени перед ним, обнял его и прижал к себе. — Я виноват, слышишь, мой альфа? Виноват, потому что всё неправильно понял. Не смог забрать тебя у лисёнка, но теперь… Тот омега — никто. И тебе, и мне. Поэтому… Прости меня… Но я возьму тебя. — Нет, — дрогнул Сонхва, но… обвил руками плечи волка и покорно запрокинул голову, давая возможность тому начать выцеловывать себе горло. — Нет, я… я дам тебе сейчас, ладно, я и сам… Но… Но после этого ты уйдёшь, слышишь? Нельзя, я обещал… — А я нет, — прошептал Намджун и вдруг ловко обогнул его и прижался к нему сзади, крепко обхватывая поперёк груди. — Я никому ничего не обещаю больше. Кроме тебя. А тебе… Он рванул рубашку на Сонхва, и она с тихим хрупом разошлась и осталась валяться бесполезной тряпкой. Сонхва лишь тихо вздохнул и покорно задрожал в жадных руках, которые тут же бестрепетно стали гладить и тискать его, грудь, обхватывать и чуть сдавливать шею. А ещё были поцелуи, которые не давали очнуться, пережимали дыхание и сводили с ума… — Тебе я клянусь, что сделаю тебя самым счастливым. Сонхва подумал, что ослышался, он вдохнул, чтобы спросить, чтобы сказать, что всё напрасно, что ничего не выйдет; он на самом деле уже решился лечь под Намджуна, чтобы хотя бы раз почувствовать себя счастливым — так ему казалось. Это было ужасно и неправильно, он знал это, но не мог противиться этому: слишком хорошо ему было сейчас, в руках волка, слишком долго он терзал себя сожалениями, что так и не попробовал его по-настоящему. — Ты… — начал было он, и тут же яростно вскрикнул и содрогнулся от дикой боли, пронзившей ему шею. Всё померкло перед глазами, и только огромной силы волна наслаждения выкрутила ему тело — и швырнула в бездну бессознания его разум.***
— Зачем… С этим вскриком Сонхва открыл глаза и тут же зажмурился: ему показалось, что земля кинулась ему в лицо. Тело перетряхнуло и снова почудилось, что он несётся… то есть… его несут куда-то — быстро и уверенно. Он вздрогнул, дёрнулся — и тут же с воплем вцепился в то, что было под руками. Шерсть… Густая, тёплая, мягкая… Чёрная… Он уцепился за неё и сумел поднять голову, но тут же вжал её в плечи и тихо заскулил от страха. Волк нёс его на себе, бежал быстро, так что тело потряхивало, но оно каким-то волшебным образом не падало с могучей волчьей спины. Сонхва приоткрыл глаза и вцепился в загривок волка сильнее, ему хотелось притиснуться ближе, потому что было страшно упасть на такой скорости. Неожиданно волк грозно и властно прорычал — и он обнял его за шею и прильнул лицом к его загривку. От волка веяло теплом — животным, ароматным, нутряным — и Сонхва внезапно понял, что одет в лёгкую рубашку — другую, почему-то незнакомую — но ему не холодно. Он осторожно, стискивая зубы от напряжения, приподнялся, чтобы оглянуться, и тут же снова прижался к волку: вокруг был незнакомый лес и пахло как-то иначе, по особому — не так, как обычно пахнет в лесу в их местах — острее, холоднее, тянуло словно даже снегом, хотя его давно уже не было в Трелунье. Небо было сумрачно, но точно был уже белый день, так что, видимо, волк давно несёт его, похитив из дома, откуда он должен был сегодня идти на Брачный круг давать Слово своему… Сонхва закрыл глаза плотно и ближе прижался к волку. Всё… Думать об этом поздно. Намджун похитил его и унёс на себе, он явно не станет слушать жалобы и гневные требования вернуть добычу туда, откуда её унёс. Он знает, куда бежит, он уверен в том, что Сонхва будет там безопасно и… тепло. И что бы там ни было впереди, с этим придётся смириться. Сонхва с тревогой копался в своей душе и всё искал там хоть что-то, что точно должно было быть там от Главы Трелунья — сильного и волевого человека, который всё это время нёс на себе бремя заботы о целом племени, о его сытости и благополучии, ради которого готов был пожертвовать собой; заботы о своём нерадивом брате, об омежке, которого соблазнил и взял из дома греха, — от того самого Сонхва, которым он так привык быть! Но тишь и странная сонная нега струилась по его жилам, нежила в руках его сердце и омывала истерзанную душу. Он виноват… Да, он виноват. И, конечно, совесть его, умирённая пока меткой, которую ему поставил наглый и жестокий волк, решивший всё за них обоих, будет ещё мучить беспокойного бывшего Главу одного из самых больших племён Погорья Пак Сонхва. И он не раз и не два попрекнёт своего волка в том, что тот одним махом сломал хрупкий мир, который так старательно строил Пак Сонхва для себя и в котором дал согласие жить. И волк обязательно даст ответ за всё, что наделал, но сейчас… Сейчас Намджун нёс его куда-то, и Сонхва было решительно неважно, куда именно. Это было захватывающе ново и сладко — отдаться на волю того, кто так хотел им обладать, что не смог смириться с его потерей. У Сонхва просто раньше никого подобного не было в жизни, а вот теперь он с замиранием сердца жался к своему волку, который уносил его в неизвестность так быстро, будто боялся погони. Уносил от тёплого дома и людей, которых Сонхва знал и которым верил, от будущего — пусть и нежеланного, но определённого! И почему вечно встревоженный и обо всём привыкший думать заранее Пак Сонхва не испытывал при этом ужаса, почему не вырывался, не пытался заставить самовольника вернуть себя обратно, — да хотя бы крикнуть, чтобы остановился и дал объяснения какие-нибудь, — кто его знает…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!