Глава 1

Солнце Сенте, обычно ласковое и золотистое, сегодня казалось особенно ярким, проливаясь сквозь легкую дымку над рынком. Его лучи танцевали в воздухе, подсвечивая каждую пылинку, каждый завиток резной палатки. Калис, наследник одной из древнейших семей города, скользил по рядам с легкой, почти невесомой грацией, присущей тем, кто с рождения окружен красотой. Глаза его привычно различали тончайшие оттенки расписных шелков, улавливали едва заметное мерцание драгоценных камней в витиеватых украшениях. Воздух был соткан из ароматов восточных специй, свежеиспеченного хлеба и экзотических фруктов, смешиваясь в пряную, привычную симфонию благополучия. Корзина, сплетенная из лозы, уже почти доверху наполнилась деликатесами и диковинками, что украсили бы любой стол в их районе, где даже сорняки казались утонченными цветами. Жизнь была предсказуемо прекрасна, словно тщательно выверенная нотная партия. Но это безмятежное соло оборвалось, когда он, желая срезать путь, свернул в один из узких, извилистых переулков. Здесь свет Сенте не проникал, уступая место сумраку. Воздух, прежде наполненный ароматами, теперь стал тяжелым и затхлым, словно дыхание старого склепа. Запах свежей выпечки сменился чем-то резким, гнилостным, цепляющимся за горло. Под ногами, где еще недавно лежала безупречная брусчатка, теперь были разбитые плиты, усыпанные мусором, который когда-то, возможно, был чем-то ярким и чистым. Стены, изрешеченные трещинами и потеками, казались живыми ранами на теле города. У одной из этих стен, в самом центре этого хаоса, сидел человек. Он был укутан в грязные лохмотья и лоскутки, сливаясь с обшарпанной стеной так, что Калис не сразу его заметил. Протянутая рука дрожала, как лист на ветру. Она была тонка и грязна, но её неподвижность кричала о бездонной усталости. Калис остановился, ощущая, как привычный мир Сенте, его совершенная нотная партия, вдруг зазвучал фальшиво, резко. В этой руке, в этом взгляде, была такая глубина отчаяния, которую он никогда не видел, никогда не представлял. Не раздумывая, он выудил из кошелька пригоршню монет – достаточно, чтобы хватило на неделю приличной еды, возможно, даже больше. Тяжелые, золотые, они с тихим звоном упали в протянутую ладонь. Мужчина вздрогнул, словно от удара. Его глаза, полные недоверия и чего-то, похожего на первобытный страх, расширились. Он спешно спрятал монеты под свои лохмотья, пытаясь раствориться в тенях переулка, как будто сам факт обладания таким богатством был преступлением, за которое его накажут. Он попытался встать и уйти, но Калис, сам не зная почему – быть может, из чистой детской любознательности, быть может, из неясного, но мощного чувства, что этот человек не должен исчезнуть – шагнул следом. Этот шаг был первым в его новой, незнакомой симфонии.