Искусство смерти, пошагово.

      «Я не приказываю — я предлагаю. И именно это заставляет самых умных шагать ко рву с поднятой головой. Угрозу проще нейтрализовать, если она верит, что действует по собственной воле.»

© И.М.

***

      …Ичиро сделал шаг к выходу, словно покидая сцену после удачного выступления — и, уже в дверях, бросил через плечо:       — Завтра, в девять. Знаешь, где меня найти. Не опаздывай.       Он развернулся окончательно. Без резких движений. И ушёл — легко, как будто всё уже решено, и у Натаниэля не оставалось выбора.       Тишина сдавила воздух, словно тиски, глухая, тяжёлая, как петля на шее. Натаниэль стоял, выпрямившись, словно натянутая струна, ни на миллиметр не опуская подбородка. В глазах — ледяной шторм, ярость, подавленная годами, а в позвоночнике — стальной стержень, не позволяющий сломиться. Он не дрожал. Он анализировал. Пропускал через себя каждое слово, каждое движение, каждую деталь.       Рико — нет. Он выдохнул и без предупреждения врезал ему ребром ладони по затылку.       — Блядь, Веснински, у тебя совсем мозги вытекли?!       Натаниэль едва заметно вздрогнул, удивлённый скорее тоном Рико, чем ударом. Развернулся мгновенно, готовый к атаке, но не успел вставить и слова — Рико уже навис над ним, глаза — как два раскалённых угля.       — Ты стоял перед Ичиро, словно он тебе, сука, должен! Ты что, бессмертный?! Он мог тебя в пыль стереть, даже не вспотев! Ты хоть видел, как он на тебя смотрел?!       — Видел, — глухо отозвался Нат. — Он всегда так смотрит. Это его игра такая.       — ТЫ, БЛЯДЬ, ИГРАЛ С НИМ?! — заорал Рико, срываясь на визг, словно пытаясь защитить его или себя от невидимой опасности. — Это не твой ёбнутый папаша, с которым можно мериться письками, а потом нахуй послать! Это, блядь, Ичиро! Он тебя сожрёт и не подавится, и никто даже не заметит твоей пропажи!       — Может, на это и расчёт. — Натаниэль пожал плечами с вызывающей небрежностью. — Он же сам назначил встречу. Вот пусть и ждёт. Мне что — в ноги пасть?       — Тебе — помолчать в тряпочку, вот что! Ты выглядел так, будто вот-вот скажешь ему, куда он может засунуть свой трон! Ты вообще понимаешь, насколько хорошо он тебя… читает?! — Рико сжал кулаки до побелевших костяшек, его дыхание стало хриплым, прерывистым. — Ты играешь с огнём, Веснински! И ты сгоришь первым!       — Он меня знает, — спокойно произнёс он в ответ. — Слишком долго, чтобы я начал строить из себя паиньку. Он в курсе, что я не буду перед ним пресмыкаться.       — Ах, «знает», значит? — Морияма выплюнул эти слова, словно яд. — И что, выходит, ты у нас теперь закадычный друг Ичиро? Я тут, блять, его брат, а ты… кто? Фаворит?       — Я всегда был нужнее клану, чем ты, — отрезал Нат, каждое слово — как удар ножом в самое сердце. Он знал, что для Рико это больная тема. Знал, но теперь его уже не остановить. — Пока ты с Нейтом и Кевином бегал по полю, я стоял на перед Ичиро и учился кланяться. Пока ты учился забивать мячи, я учился хоронить трупы. Пока ты обедал в столовой Эвермора, я делил рис с якудза, Рико. Ты хоть понимаешь разницу?       — Понимаю, — прошептал Рико, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в самом громком крике. — Ты из тех, кто возомнил себя стратегом, но играешь в шахматы с гроссмейстером. Ты думаешь, что знаешь Ичиро, но ты знаешь лишь тень, которую он отбрасывает. Он — не прошлое. Он — настоящее и будущее. И ты только послал его глазами.       — Я посмотрел ему в глаза как равному. Не заплакал, не сплюнул, не упал. Разве это не успех?       — Успех?! — он издал сдавленный, истерический смешок, его лицо исказилось от ужаса. — Ты победителем себя возомнил?! Он уже мысленно хоронит тебя, а ты, как идиот, шлёшь ему воздушные поцелуи!       Натаниэль опустил глаза в пол, словно ища там ответ, а затем медленно, с вызовом, снова посмотрел на Рико.       — Ты боишься его, — констатировал он, словно ставил диагноз.       — Да, блядь, боюсь! — Рико сделал шаг вперёд, его голос уже сорвался на хрип. — Потому что я не грёбаный камикадзе, Веснински! Потому что я не хочу, чтобы моих близких разбирали по частям после твоих героических речей! И знаешь, что меня бесит больше всего?       — Что? — тихо спросил Нат, чувствуя, как меняется атмосфера.       — Что ты мне не просто имя в списке, Веснински, — Рико хлопнул его по плечу, но теперь это был удар — тяжёлый, гневный. — И если ты решил сыграть в русскую рулетку — это твой выбор, мне плевать. Но если ты потащишь за собой меня — я лично тебя опущу на дно, и Ичиро даже спасибо скажет. Ты меня понял?!       Молчание между ними было другим — не враждебным, а скорее… обнажающим. Впервые за долгое время они говорили почти начистоту, затрагивая больные друг для друга темы.       — Выбор за тобой, Веснински, — сказал парень тише, в его голосе промелькнула странная нотка заботы. — Ты можешь стать Мясником, бездумной куклой или… вспомнить, кто ты есть на самом деле.       Натаниэль усмехнулся, в этой усмешке не было и тени веселья, только усталость и самоирония.       — А если я уже забыл, что значит быть… собой? Если это просто иллюзия, которой никогда не существовало?       — Тогда хотя бы не играй в героя-одиночку, — резко бросил Рико, отворачиваясь, словно пряча свои чувства. — Мы оба знаем, Нат, что у тебя девять жизней, но даже кошки иногда оказываются в пасти у собак.       И он ушёл, оставив Натаниэля наедине с тишиной, которая звенела в ушах, словно предвестник бури.       Нат пошёл обратно в раздевалку, и пустота внутри лишь отражала ту, что разрасталась внутри него. Тренировка закончилась, но в спёртом воздухе всё ещё чувствовался привкус пота и едкий запах чего-то химического, который никак не мог выветриться, словно въелся в саму ткань пространства. Он всё ещё был в спортивной форме, его мышцы всё ещё горели от приложенных усилий, но чувства оставались холодными и странно онемевшими, словно его душа примёрзла к самому сердцу.       «Да-да, Рико, да-да. Так я тебе и поверил, что ты при первой же возможности поставишь меня под удар Ичиро, если я утяну тебя с собой на дно,» — пронеслось в голове Натаниэля, и на губах появилась кривая усмешка. Сарказм — его привычное оружие, но на этот раз он не приносил облегчения. Внутренний голос, тихо шепчущий, что Рико может быть прав, на минуту поднимал сомнение в его голове. «Смешно. Конечно, первым побежит топить». Но он знал, что это не так. Рико, в своей извращённой, садистской манере, был… верен. Верен ему.       Он хотел в это верить. Потому что кроме Рико у него никого не было. Эта мысль, как ледяная игла, пронзила его сердце, оставив после себя лишь пустоту. Все его «друзья» — фальшивые маски, играющие свои роли в чужом спектакле. И только Рико… только в Рико он видел отблеск чего-то настоящего, пусть и сломанного. Невозможно поверить в дружбу, когда её вырывают из тебя с кровью, но именно с Рико, несмотря на ненависть и бесконечные столкновения, он чувствовал себя… не таким одиноким. Просто потому, что тот всегда был рядом. Даже когда говорил то, что хотелось заткнуть ему глотку.       Но мысль о том, что Рико мог оказаться прав, вонзалась в него зазубренным кинжалом. Натаниэль знал, как легко здесь оступиться и сорваться в бездну, и как быстро тебя вычеркнут из списка живых, если ты перестанешь соответствовать правилам. Но Рико… Рико, при всей своей безумной жестокости, всегда оставался чем-то большим, чем просто безжалостным хищником. В глубине этого хаоса, в самом сердце его тьмы, горел крошечный огонёк преданности.       «Если я и пойду ко дну, то один,» — эта истина была выжжена на его сердце. Он всегда был один. В конце концов, один против всего мира, один в своей борьбе, один в своём выборе. Одиночество — его вечный спутник, несмотря на толпы людей вокруг. И пусть социум катится в пропасть.       Нат отмахнулся от этих мыслей, чтобы не дать им лишний раз захватить его. Половина раздевалки утопала во тьме, напоминая о той стороне его жизни, куда он вновь возвращался. Он подошёл к своему шкафчику, который теперь казался чужим и пустым, машинально распахнул дверцу и достал спортивную сумку, но его взгляд зацепился за пустоту. Прошлое осталось позади. Здесь и сейчас ему предстояло заново выбирать: стать жертвой или хищником, сломаться или выстоять. И выбор, как всегда, был сделан за него.       Резко стерев выступивший на лбу пот, словно избавляясь от ненужных эмоций, Нат расстегнул молнию сумки и стал переодеваться. Не хотелось думать о завтрашней встрече, не хотелось вообще ни о чём думать. Но реальность неумолима: он должен быть готов. Нужно хотя бы попытаться немного отдохнуть, прежде чем вновь вступить на скользкую дорожку интриг и предательства.       Фары пронзили вечерний полумрак, высвечивая зловещий силуэт особняка. Мрачная громада, словно выросшая из самой земли, нависала над дорогой, укутанная тёмными объятиями сосен, будто напоминая о границе между миром живых и царством теней. Натаниэль плавно свернул с шоссе, медленно проехал по гравийной дорожке и припарковал машину у знакомой кованой арки, ведущей во внутренний двор.       Заглушив двигатель, он не сразу вышел из машины. Несколько долгих мгновений он просто сидел, опершись на руль, позволяя себе напоследок насладиться тишиной. Запах влажной земли и прелой листвы, монотонный стрекот насекомых в темноте, размеренный стук сердца — всё это было частью его жизни, частью его судьбы. И он больше не собирался от неё убегать. Он же не Нейтан.       Дом.       Слово, которое никак не хотело звучать правильно.       Его взгляд скользнул по особняку. По тёмным прямоугольникам окон, в которых отражалось лишь беззвёздное небо. По угрюмым карнизам, напоминающим о готических легендах. По балкону, где он когда-то прятался от чужих взглядов, мечтая о побеге, о другой жизни, о… свободе. Их теперь заменили камеры.       «Нейту повезло…» Эта мысль неприятно кольнула его в самое уязвимое место.       Он смог вырваться. Сбежать. Ему не приходилось каждый день видеть лицо своего мучителя, даже когда тот находился за тысячи миль. Даже в отражении. Не нужно было задыхаться в его присутствии, чувствовать его дыхание на всем своим нутром, видеть его тень в каждом углу.       «А я… Я смотрю ему в глаза каждый раз, когда бреюсь».       Натаниэль с силой захлопнул дверцу седана, словно отрезая себя от внезапно нахлынувших воспоминаний. Уверенным шагом подошёл к кованым воротам. Инстинктивное движение — рука потянулась к знакомому замку…       …и замерла, наткнувшись на холодную чужеродность металла.       Замок был новым. Гладкий, чёрный, с отпечатком пальца. Современная хрень, установленная дай бог позавчера. Попытка показать, кто здесь хозяин? Или просто напомнить, что правила изменились?       — Как мило, — пробормотал он, усмехнувшись. — Зачистка началась.       Отодвинувшись на шаг, он оценивающе окинул взглядом высокий забор. Старая ковка, острые шпили, никакой возможности проскользнуть незамеченным. Система безопасности — выше всяких похвал.       Теоретически, он мог бы позвонить. Умолять Лолу связаться с Натаном. Унизиться. Или стоять здесь, как идиот, пока кто-нибудь снизойдёт проверить камеры.       Но нахуя?       Усмехнувшись, он прикинул свои возможности. За секунду приняв решение, Нат начал карабкаться вверх. Ноги цепко находили опору, руки крепко держались за холодный металл, и через несколько секунд он уже стоял на самом верху, балансируя на узкой полоске, словно канатоходец. Окинув взглядом идеально подстриженный газон, раскинувшийся внизу, он почувствовал презрение ко всему этому лицемерному порядку, ко всем этим фальшивым правилам. Он никогда не был частью этой системы. И никогда не станет.       — Надеюсь, эта клоунада записывается, — пробормотал Натаниэль, спрыгивая с забора. — Отцу будет, что посмотреть перед сном.       Он спрыгнул вниз, слегка согнув колени, чтобы смягчить удар, но резкая боль пронзила сустав — последствия экси давали о себе знать. Выругавшись сквозь зубы, он выпрямился и огляделся. Рядом с кустами отчётливо виднелся небольшой бугор — когда-то здесь была его тайная тропа, ведущая в запретный лес. Сейчас вход, конечно, зарос травой, но сам факт…       «Тогда я бежал отсюда. А теперь я пробираюсь, как вор. Какая ирония судьбы».       И всё-таки он вернулся.       Потому что этот особняк — его.       Потому что этот ад — его.       Потому что, если он и будет гореть, то, по крайней мере, внутри своих стен.       Он двинулся к дому. Лицо — бесстрастное, будто высеченное из мрамора. Сердце — не билось, а скорее отсчитывало удары, как таймер, ведущий к неизбежному взрыву.       Дверь поддалась с привычным щелчком.       Этот замок не поменяли. Хоть что-то тут осталось прежним. Натаниэль толкнул створку и шагнул внутрь.       Всё тот же знакомый до тошноты запах: полированное дерево, прогорклый табак, дорогое вино и еле уловимый металлический привкус — невидимые пятна, которые въелись в стены и в память. Воздух казался спертым, неподвижным, будто застыл, не сдвинулся с места с тех пор, как Нейтан сбежал отсюда к чёртовой матери. Вернее с ней.       Нат медленно закрыл за собой дверь, задержав дыхание, боясь нарушить хрупкое равновесие.       Тишина.       Но эта иллюзия покоя не продлилась долго.       — Натаниэль. — Голос прозвучал из глубин холла, словно ждал своего часа, чтобы сорваться с цепи. — Ты всё же почтил нас своим присутствием. Как… мило.       Из-за лестницы плавно выплыла Лола. На ней было обтягивающее платье, подчёркивающее каждый изгиб её хищной фигуры. Искусственный платиновый блонд её волос был безупречен, словно вылеплен из воска. Брови — тонкие, хищные дуги. Губы — накрашены вызывающе алой помадой, цвета свежей крови. Как всегда.       — Я так надеялась, что ты не проигнорируешь столь важное событие, как прощание с ещё одной частью… второй семьи, — проворковала она, приближаясь к нему с кошачьей грацией и одаривая лицемерной улыбкой. — Это было бы так… невежливо.       — Я проигнорировал, — ответил Нат ледяным тоном, не сбавляя шага и обходя её, словно она была всего лишь элементом интерьера. — Я здесь не ради этого цирка. Где Натан?       — Ох, сразу к делу, — театрально вздохнула Лола, картинно всплеснув руками. — Ну конечно, ты же такой же практичный и бесчувственный, как твой отец. Натан сейчас отдает дань уважения усопшему. Тебя, кстати, тоже ждала… большая группа поддержки. В основном, с камерами.       — Передай моим поклонникам, что я теперь фотогеничный только в морге, — небрежно бросил Нат. Он остановился, бросив мимолётный взгляд через плечо. Лола всё ещё улыбалась, но её улыбка напоминала оскал хищника. — Не боишься, что я испачкаю ваш чистенький пол кровью?       — Я же сама учила тебя не оставлять следов, — прошептала Лола, и её голос стал неожиданно мягким, почти ласковым. — Кролики… Ты всегда был таким талантливым мальчиком. Особенно мне запомнилось, как ты голыми руками…       Она замолчала, наслаждаясь его мукой.       — …вытаскивал их трепещущее нутро… Это было так… чувственно.       — Достаточно, — отрезал Натаниэль. — Я пришёл, потому что хочу отдохнуть. А не потому что мне хочется слушать, как ты опять мокнешь от запаха кишок.       Лола разразилась смехом. Звучным, фальшивым, словно упивалась его поражением.       — Вот ты и вернулся, младший. Я так и знала. Родовое гнездо манит, да?       — Просто здесь удобнее спать, чем в этой общаге, — огрызнулся он и пошёл вверх по лестнице, чувствуя, как её взгляд сверлит его спину, как лезвие, готовое вонзиться в любую секунду.       Её голос, всё такой же неестественно весёлый, донёсся до него, когда он уже был на полпути:       — Я сохранила твою комнату в неприкосновенности. И привнесла немного белого — чтобы тебе было легче дышалось. Ты ведь всегда так не любил темноту.       Натаниэль проглотил слова, готовые сорваться с губ. Это было бы доказательством того, что она его всё-таки задела.       Добравшись до второго этажа, он резко толкнул дверь своей комнаты и замер на пороге. Лола не солгала: здесь почти ничего не изменилось. Только тяжёлые бархатные шторы заменили на лёгкие, почти прозрачные белые занавески. Всё остальное — всё та же громоздкая, давящая мебель, словно вышедшая из готического романа, всё те же стены, хранящие в себе слишком много тёмных секретов. Клетка, замаскированная под дом.       Он вошёл и закрыл дверь. Не на ключ — здесь это бесполезно. Просто из принципа. Пусть у него будет хоть какая-то иллюзия личного пространства.       Утро было мерзким. Небо затянуто, влажный холод пробирался под воротник, будто мир знал, к кому и зачем он идёт. Натаниэль не опаздывал — не потому, что боялся, а потому что не хотел давать Ичиро повод для язвительности. Это была их старая игра: кто первый моргнёт, кто первый покажет слабость, кто выдаст раздражение.       Место встречи — один из закрытых залов на территории Эвермора, где обычно собирались главы фракций. Неофициально, без камер. Где не важно, кто в форме, а кто — с кровью на руках.       Ичиро уже ждал.       Сидел за столом у окна, одетый в чёрное. Руки — в перчатках, позолоченная зажигалка вращалась между пальцами. Лицо спокойное, почти приветливое, если не знать, что за этим выражением скрывалось. Как всегда, выглядел безупречно — будто только что вышел с фотосессии для журнала, а не из клана, где убийства — в должностной инструкции.       — Натаниэль, — вместо приветствия сказал он, не вставая. — Пунктуален. Уже приятно.       — Я решил, что тебе будет приятнее видеть меня на ногах, — усмехнулся Нат, оставаясь в дверях. — Хотя бы пока.       Ичиро лишь слегка приподнял бровь, сохраняя невозмутимое выражение лица.       — Признаю, ты умеешь развлечь, Натаниэль. Особенно сейчас, когда старый мир рушится на наших глазах. — Он жестом указал на стул напротив. — Присаживайся. Не думаю, что нам стоит обсуждать столь деликатные вопросы, словно уличным хулиганам, скрывающимся от полиции.       Парень неохотно подошёл и сел, всем своим видом показывая, что ему противно находиться в этом месте. Спину держал прямо, словно глотая кол.       — Суть в чём? Время — деньги.       — Ты прав, как всегда, — новый глава усмехнулся, словно одобряя его прямоту. — У нас нет времени на пустые разговоры. — Он откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за Натом. — Я вижу в тебе потенциал, Натаниэль. Ты — сильный, умный, расчётливый. И главное, люди тебя боятся, а это — лучший стимул к повиновению. Ты мог бы быть полезен.       — У тебя есть Рико, — напомнил Нат, скрывая усмешку. — Разве он не годится на роль преемника?       — Рико… — Ичиро едва заметно скривился, будто откусил лимон. — Он… с побочной ветви. Он слишком импульсивен, слишком жесток, слишком непредсказуем. Амбиций у него хоть отбавляй, а вот ума… Он не в состоянии удержать бразды правления, а мне нужен тот, кто сможет нести ответственность за клан, а не претендовать на моё место. Ты мог бы стать таким человеком, Натаниэль.       — Любопытно, — протянул он, и в его голосе прозвучала задумчивость, граничащая с иронией. — Иными словами, ты предлагаешь мне что? Стать правой рукой? Помогать тебе отмывать кровь с чужих денег и прислуживать на побегушках? Или, как и мой папаша, ты хочешь сделать из меня протеже? Живую копию себя?       — Наследственность — вещь сложная, Натаниэль, — медленно произнёс Ичиро, и его взгляд стал острым. — Я не стремлюсь к тому, чтобы ты стал моим отражением. Мне нужна твоя верность. Мне нужно, чтобы ты был собой, но… работал на меня. В этом и заключается принципиальная разница между мной и твоим отцом. Я не создаю кукол. Я использую людей. До тех пор, пока они полезны. А ты, Натаниэль, пока ещё жив.       Нат криво усмехнулся, не испытывая ни малейшего грамма веселья.       — Очень мотивирующе.       — Мы оба прекрасно понимаем, — мягко возразил Ичиро, — что ты больше не хочешь быть тем, кем был раньше. Ты больше не хочешь идти по стопам своего отца, но ты также не можешь просто взять и уйти. Иначе всё, через что тебе пришлось пройти, потеряет смысл. А ты не из тех, кто разбрасывается своим прошлым, не так ли?       — А что, если я откажусь? — тихо спросил Натаниэль, сохраняя на лице маску невозмутимости. — Что, если я не захочу играть ни по твоим, ни по чьим-либо ещё правилам?       Ичиро не ответил сразу. Он не спеша положил на стол свою зажигалку, вперив в него изучающий взгляд.       — Тогда ты сам превратишься в цель, — произнёс он медленно, отчётливо выговаривая каждое слово. — И поверь мне, в этом мире не существует более опасного положения. Но я бы не хотел такого исхода. Ты слишком ценный… ресурс. У тебя есть ровно сутки, — продолжил Ичиро, словно не заметив иронии в чужом взгляде. — Завтра в это же время я жду тебя здесь с ответом. И, кстати, — он усмехнулся, — постарайся не выглядеть таким обречённым. Ты портишь мне настроение.       Затем, чуть склонив голову, Ичиро добавил:       — И еще кое-что, Натаниэль. Если ты все же решишь отказаться от моего предложения… что ж, мне придётся найти тебе замену. И мне будет очень жаль терять оригинал, чтобы довольствоваться жалкой копией.       Натаниэль долго молчал, словно переваривая услышанное не разумом, а чем-то более древним и глубоким, живущим в его крови. Одна его часть, воспитанная в ненависти и насилии, жаждала битвы и власти. Другая, уставшая от крови, хотела лишь покоя.       «Ты мог бы стать таким человеком». Эта фраза прилипла к нему, как банный лист. Он уже слышал подобное — в других устах, другим голосом. «Ты можешь стать Мясником, бездумной куклой или… вспомнить, кто ты есть на самом деле».       Он мог бы. Да. Именно это и пугало.       — Восхитительно, — наконец выдохнул Нат, и усмешка скривила его губы. — Революция по-японски: те же фамилии, только маски поновее.       Внутри всё похолодело. Перемены. Реформы. Ему ли не знать, что это значит. Новые правила игры. Новые жертвы. Новый передел власти. Суть оставалась неизменной: к власти всегда приходили те, кто громче всех кричал о справедливости и равенстве, но в итоге меняли мир только под себя.       Кенго мёртв. И всё дерьмо, что годами копилось под тонким слоем культуры и традиций, вылезло наружу.             Ичиро Морияма.       Идеальный правитель. Холодный, расчётливый, обходительный. Но за этой маской скрывается безжалостный хищник. С ним не договариваются. Ему подчиняются. А потом растворяются в его тени.       Натаниэль не собирался становиться тенью.       Но и рваться в свет, чтобы его сожгли, он тоже не хотел.       «Выберешь не ту сторону — она проглотит тебя», — говорил ему Кенго в далёком детстве, когда мир казался чёрно-белым. Теперь Нат знал, что нет никаких «сторон». Он видел все оттенки серого, понимая, что не выбирать — это тоже выбор, со своими последствиями.       Он бросил мимолётный взгляд на Ичиро, стараясь не встречаться с ним глазами — не из трусости, а из презрения.       — А если я просто пошлю тебя к чёрту? — спросил он равнодушно. — Скажешь, что это была проверка на вшивость?       Тишина повисла в воздухе, словно густой туман, предвещающий бурю. Молчание Мориямы давило своей тяжестью, как смертный приговор, вынесенный без суда и следствия.       Нат почувствовал ледяное дыхание смерти. Игра началась. Но какую роль ему уготовано сыграть в этой жестокой партии? Пешки, жертвы или игрока, способного перевернуть доску? Ответа он пока не знал. Но был готов ко всему.       Ичиро оставался недвижим, и лишь его взгляд, пристальный и проницательный, выдавал внутреннее напряжение. Он смотрел на Натаниэля с лёгким наклоном головы, как на непокорного ученика, чьи выходки, хоть и доставляют хлопоты, всё ещё вызывают снисходительную симпатию.       — Нет, Натаниэль, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Это не проверка. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, что из-за этого стола нельзя уйти, не сделав выбор. Игнорировать правила — тоже позиция. Просто в одиночку долго не выжить.       Он медленно поднялся с кресла, не торопясь, словно давая Нату время осознать всю глубину своего положения. Каждый его жест излучал уверенность в своей победе.       — Потому ты и согласишься, — прошептал Ичиро почти с интимной нежностью. — Не потому что я этого хочу. А потому что… так будет проще для тебя. И потому, что на самом деле у тебя нет никакого выбора. Есть лишь его иллюзия.       На этот раз Веснински не ответил сразу. Несколько долгих мгновений он просто молчал, словно собираясь с силами.       Затем медленно поднялся, встречаясь взглядом с Ичиро. Но в этот раз в его глазах не было ни ненависти, ни вызова. Лишь глубокая усталость — как у человека, который бежал без оглядки долгие годы, но в итоге понял, что все его усилия были тщетны. Он всегда возвращался в исходную точку.       — Ты требуешь от меня преданности? Хорошо. Ты её получишь, — произнёс Нат тихо, почти безжизненно. — Но лишь до тех пор, пока мои действия не противоречат моим убеждениям. Иначе… я оставляю за собой право изменить своё решение.       — Прекрасный компромисс, — одобрительно кивнул Ичиро, будто заранее знал, каким будет ответ. — Тогда не будем терять времени. — Он открыл ящик стола и достал тонкую папку. Извлёк из неё один-единственный лист бумаги и протянул его Натаниэлю. — Завтра вечером. Переход у станции Кобальт. Наш человек свяжется с тобой. Твоя задача — доставить кейс в целости и сохранности до места назначения. Минимум вопросов, максимум эффективности.       — И никаких свидетелей, — пробормотал Нат, пробегая глазами по схеме, отмеченной красным крестиком.       — Ты схватываешь всё на лету, Натаниэль, — усмехнулся Ичиро. — Это всегда меня в тебе восхищало.       В комнате снова воцарилась тишина. Нат молча прижал листок к груди, словно принимая свою судьбу, и, не прощаясь, вышел из кабинета.       Ичиро остался сидеть в кресле, отбивая пальцами какой-то сложный ритм. Ему не нужно было ничего говорить. Он знал, что Натаниэль согласится. И он знал, чем всё закончится.       Всё шло по плану. И это было истинным началом конца.              Когда Натаниэль добрался до особняка, небо уже заливалось закатным огнём — тягучим, жирным, как кровь на скальпеле. Он припарковал машину с почти болезненной медлительностью, ощущая, как у него ноют мышцы от долгого сидения и усталости. Вторые сутки — с места на место. Из штата в штат, из одного ада в другой. Всё ради Его Величества — нового повелителя, любителя длинных фраз и коротких приговоров.       Он не чувствовал злости. Это была бы слишком предсказуемая реакция. Злость — это топливо для противника. Он чувствовал отвращение — к тому, что его заставили поддаться. К тому, что обстоятельства вынудили его согласиться играть по чужим правилам. Потому что это… самый эффективный способ выиграть. Потому что всё остальное — прямая дорога в могилу.       Нат выключил зажигание. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем остывающего двигателя. Он оставил руки на руле, оценивая ситуацию. Пауза. Необходимая пауза, чтобы собраться с мыслями и перегруппироваться. Минута. Ровно минута, чтобы построить новый план. Глядя на свой дом. На крепость, в которой он научился выживать. На клетку, из которой он всегда находил выход. Ключи в кармане — это не просто предмет. Это символ. Символ его воли.       Он чувствовал, что что-то не так. Слишком просто. Слишком гладко. Слишком «по плану». Его отправили — с загадками, но без преград. Словно котёнка, которого бросили в яму с чумными крысами. Обещали «миссию» — но не дали ни охраны, ни угроз, ни напоминаний. Лишь двусмысленный намёк: «Сделай это. Докажи, чего ты стоишь. Или избавь нас от своего присутствия».       В груди не кольнуло — в груди разверзлась пропасть. Не страх, нет. Страх для слабых. Это было… пробуждение. Резкое, болезненное осознание реальности. Подозрение, заточённое в его разуме годами, десятилетиями тренировок под внимательными взглядами Лолы и Натана, закричало во весь голос. Что-то тут гнилое. Что-то тут слишком чисто.       — Паранойя, — прошипел он, и ударил ладонью по рулю. Ярость, сдерживаемая годами, на мгновение вырвалась наружу. Чуть сильнее, чем следовало. Намного сильнее, чем хотелось бы. Он хотел сломать что-нибудь. Хотел сломать все. — Спасибо, мама.       Пальцы отозвались острой, пульсирующей болью. Знакомой. И, как ни странно, успокаивающей. Та боль, что служила напоминанием: ты ещё жив. Ты ещё чувствуешь. Ты всё ещё можешь причинить себе вред.       Он подумал о Мэри — и лицо его исказилось гримасой отвращения. Не нежность. Никогда не нежность. Лишь презрение. Жгучее, всепоглощающее презрение.       «Сбежала», — эта мысль вонзилась в его мозг, как осколок стекла. Не спасла. Предала. Не протянула руку. Не позвала. Увела Нейтана — его брата, его отражение, его половину — и бросила его в пасть чудовища. Ему не оставили выбора. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, слишком мал, чтобы понять. А она… она вычеркнула его из своей жизни. Сделала вид, что его никогда не существовало. Как будто он был ошибкой. Не её сыном.       Если бы она стояла сейчас перед ним — Натаниэль не знал, что им двигало бы сильнее: первобытная ярость, жажда немедленной расправы, или же откровенный циннизм. Он бы не ударил. Слишком просто. Он бы впился взглядом в её дрожащие глаза и прошипел: «Ты знала. И ушла. Оставила меня гнить в этом аду».       Он слышал бы её жалкие оправдания. Фальшивые слова о спасении «хоть кого-то». Лицемерные уверения о нехватке времени. Гнусную ложь о невозможности спасти всех. И каждое её слово, каждая попытка обелить себя казалась бы ему не проявлением слабости — а осознанным, хладнокровным предательством. Каждым звуком она плевала бы на его боль.       А Нейтан? Его брат-тень. Его вечный укор. Нейтан бы молчал, но в этом молчании крылась бы целая вселенная. Он бы просто смотрел, с холодной, отстранённой заинтересованностью, словно наблюдая за представлением. И в этом взгляде читалось бы невысказанное обвинение: «Ну и что теперь? Опять ты остался. Опять ты — один. Это твой выбор, или они просто знали, что ты никуда не денешься?»       «Не жри себя, Нат. Это бессмысленно. Они уже все блеванули тобой. Ты — отработанный материал», — вот что сказал бы Нейтан. Потому что у Нейтана не было иллюзий. У него были лишь зубы, острые как бритва, и язвы, кровоточащие от правды.       Натаниэль выдохнул, пытаясь унять неожиданную дрожь в теле. В зеркале заднего вида — его собственное лицо. Разбитое, скрытое за маской напускного равнодушия. Взгляд — полный сомнений, но упрямо смотрящий вперед. Взгляд, который не выражает ничего, кроме решительности.       «Я иду. Но не потому, что кто-то решил за меня. Потому что сам выбрал. Потому что никто больше не выберет за меня. Никогда».       Он бесшумно захлопнул дверь машины и направился к поместью. Неторопливо. Спокойно. Как хищник, крадущийся к своей цели.       Он бы умер за Нейта? Возможно. Если бы это было необходимо для его защиты. Если бы это был его выбор. Он не позволит никому причинить ему вред, даже если это будет означать собственную гибель, что бы он ни говорил. За Рико? Он скорее убил бы сам, чем позволил кому-то лишить его этой возможности. Они разделили слишком много крови и безумия, чтобы позволить себе умереть в одиночку. За него он бы пошел в ад и обратно. За кого-то, кто попросит у него помощи? Только если бы звёзды сошлись, а его собственное безумие позволило бы проявить милосердие. Если ему будет достаточно скучно. Но за Мэри, свою мать? Он бы скорее вырвал себе сердце и скормил его собакам, чем хоть пальцем пошевелил ради неё. Она заслужила его презрение, его ненависть, всё, что угодно, кроме его сострадания. Она не заслуживает ничего. Она никогда не будет достойна прощения.       Но всё это не сегодня. Сегодня он жив и планирует продержаться в таком состоянии как можно дольше.       Натаниэль лениво толкнул дверь плечом — замок щёлкнул, подобно зубьям капкана за его спиной. Сумка глухо бухнулась на пол, отяжелевшая не только от дороги, но и от всего, что он на себе тащил последние дни. Он прошёл в холл — мимо фотографий, на которых никто не улыбался, мимо старой этажерки, где пылилась чаша с ключами, часть из которых давно не открывала ничего. Внутри ныло. От усталости, от раздражения, от безысходности.       И тогда он заметил его.       Натан. Снова он. Ну, конечно, странно было бы, если бы тот не возвращался в собственный же дом, однако в Нате теплилась надежда на то, что рано или поздно на него совершенно случайно упадёт метеорит или что похуже.       Отец сидел в кожаном кресле у окна, в тени, будто вылепленный из того же мрака, что и стены этого проклятого дома. В одной руке — бокал с виски. В другой — пульт, который он так и не нажал. Взгляд, цепкий, как медная проволока, скользнул по Натаниэлю, оценивая его, будто товар на прилавке.       — Вернулся, — бросил он, почти с ленцой, но смотрел слишком уж пристально. Словно знал, чего стоит этот шаг.       Нат остановился, как подстреленный зверь — на секунду, прежде чем снова выпрямиться.       — А не должен был? — спросил Натаниэль, с вызовом глядя в глаза Натану. — Может, я просто соскучился?       — Я думал, — протянул он, не отводя взгляда от сына, — что ты будешь тупее.       — А я думал, ты поймёшь, что, может, я просто решил сдохнуть красиво, — отрезал Нат, проходя внутрь, не скрывая ни усталости, ни едкого цинизма.       Они смотрели друг на друга. Молча. Жёстко. С насмешкой. Как два быка на бойне, где никто не выигрывает.       — Ты принял условия, — констатировал Мясник. — Значит, всё же ты мой сын. Моя порода.       — Нет, — усмехнулся Нат. — Это значит, что я — не самонадеянный дурак. А может, просто устал. Иногда проще притвориться покорным, чем вытирать из волос осколки гордости.       — Простота — удобное оправдание для слабых, — спокойно парировал он, поднося бокал к губам. — Но, конечно, ты всегда предпочитал быть изящным, когда мог быть прямым. В этом ты не я.       — Не льсти себе, — тихо сказал Натаниэль, глядя отцу прямо в глаза. В его взгляде — вызов. — Я — хуже. Я лгу лучше тебя. Я манипулирую лучше тебя.       Он прошёл мимо, демонстративно взяв с вазочки с фруктами самое сочное яблоко. Словно дразня отца, словно показывая, что ему плевать на правила. Без поклонов. Без лишних слов. Без лицемерия. Только с этой своей прямой спиной, дерзко выпрямленной, будто бы он, а не Натан, был хозяином этого дома.

***

            Вечер. Станция «Кобальт». Переход.       Холод просачивался под воротник, вползал в перчатки, будто хотел залезть под кожу. На улице стояла осень — влажная, злая, с каплями дождя, похожими на плевки с неба. Подземный переход у станции «Кобальт» выглядел как типичное место для грязной сделки: облупленные стены, запах мокрой пыли и старой мочи, редкие прохожие, идущие с опущенными головами.       Натаниэль стоял в тени, сам став тенью. Чёрное на чёрном, сливаясь со мглой, словно призрак, сотканный из самой тьмы. Он не просто прятался — он растворялся, поглощаемый мраком, становясь его продолжением. На нём всё было привычно: тонкая водолазка под кожаной курткой, нож на бедре, два в рукаве, пистолет на месте, телефон в беззвучном режиме, ухо натренировано ловить любое неправильное движение. Он не выглядел напряжённым — он был сосредоточен. В каждой клетке его тела — холодная эффективность, отточенная до совершенства.       Ожидание.       Он не любил ждать. Но в этом было что-то правильное — затишье перед чем-то. Перед чем именно, он пока не знал. Ичиро дал указания без лишней конкретики: «Наш человек свяжется с тобой. Твоя задача — доставить кейс в целости и сохранности до места назначения». Натаниэль не был в восторге от такой формулировки. Слишком много воздуха между словами. Слишком много свободы для ловушек.       Он оглядел проход. Оценивающе. Просчитывая пути отступления. Определяя потенциальные угрозы. Один из фонарей мигал, раздражая его. Его хотелось разбить. Просто так. Пара подростков прошла мимо, громко смеясь. Один из них глупо посмотрел на Натаниэля — и мгновенно отвернулся. И правильно, лишние свидетели, как и говорил он сам, не нужны.       Нат сжал пальцы в кулаки, сдвинулся чуть ближе к стене, встал так, чтобы видеть и лестницу, и выход. Скоро должен появиться связной.       Сквозняк гнал по переходу клочья бумаги и остатки чужих разговоров. Натаниэль стоял спокойно — слишком спокойно, как оказалось. Фигура появилась в поле зрения, идеально вписываясь в серый фон: неприметный прохожий, растворяющийся в толпе, капюшон накинут, руки в карманах, походка уставшая, сутулая. Таких были сотни. Никчёмных. Безобидных. Проходных.       Натаниэль даже не взглянул — самонадеянно. Он допустил ошибку. Расслабился. Только краем глаза, на периферии сознания, отметил монотонный шаг, не предвещавший ничего опасного. А потом — взрыв. Резкое движение, нарушившее привычный ритм. Слишком быстро.       — Твою… — выдохнул он, рефлекторно дергаясь в сторону, пытаясь уйти с линии огня. Инстинкт самосохранения сработал отлично, но запоздало.       Слишком поздно. Он просчитался.       Выстрел. Громкий, оглушающий, разорвавший тишину. Удар, эхом отдавшийся в костях, в голове, во всем его существе. Острая боль, обжигающая, невыносимая, словно раскалённый гвоздь, вбитый прямо в бедро. Лишающая воли. Парализующая.       Пуля.       Он рухнул на одно колено, теряя равновесие. Удар плечом о стену — ещё одна вспышка боли. Воздух вырвался из легких, а мир на мгновение померк, окрашиваясь в багровые тона. Звуки стали вязкими, приглушёнными, словно он погружался в воду. Струя крови хлынула по штанине, горячая, липкая, пугающе реальная, будто что-то внутреннее вылилось наружу.       — Блядство… — процедил он сквозь зубы, и, превозмогая боль, откатился в сторону. Как банально. Как предсказуемо. Он должен был это предвидеть. Ярость — вот что сейчас двигало им. Ярость и желание выжить.       Фигура двигалась с дьявольской скоростью, словно хищник, почуявший запах крови. Второй выстрел — неудача. Пуля отрикошетила от стены, взметнув сноп искр. Промах. Недооценил. Но это ненадолго.       Нат, стиснув зубы от боли, перекатился за бетонную опору, используя её как щит. Он не позволит боли сломить его. Он не позволит этому ублюдку выиграть. Рука, дрожащая от напряжения, нырнула к кобуре. Пальцы почти не слушались, отказываясь подчиняться. Но сталь под ладонью — привычное, успокаивающее касание. Она напомнила ему, кто он есть. Она вернула ему контроль.       — Ичиро, сука… — выдохнул он, осознавая, насколько глупо он поступил, доверившись ему. Предательство. Это было самым страшным. — Я верил тебе. А ты… спасибо за урок.       Один выход. И тот — перекрыт. Ловушка захлопнулась. Идеально. «Просто, сука, идеально».       Он не знал, сколько их — один, двое, больше? Сейчас это не имело значения. Всё тело кричало, требуя действия, умоляя о спасении. Инстинкт выживания — древний, первобытный — боролся с болью, с отчаянием, со страхом. Но нога… нога предательски тряслась, словно принадлежала не ему, а какому-то жалкому, сломленному существу. Сквозь пелену адреналина, застилающую разум, пробивалась ярость — слепая, безудержная, животная.       На себя. За то, что позволил себя обмануть.       Он ведь знал. Чувствовал неладное. Но проигнорировал. Решил, что всё под контролем. Наивный самонадеянный идиот. Решил, что справится. Что переиграет их всех. Что он — умнее. Что он — сильнее.       А теперь… а теперь кровь растекалась по полу, образуя зловещую лужу. А теперь кто-то приближался с другой стороны, лишая его последней надежды. Обходили. Расчётливо. Хладнокровно. Грамотно.       Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Закусил щеку до крови, отсчитывая последние мгновения жизни. Досчитал до трёх. Два. Один. Время пришло.       А потом он резко вынырнул из укрытия, словно опытный охотник. Выстрел. Ещё один. Прицельно. Фигура отпрянула — достаточно, чтобы выиграть несколько секунд. Нат сделал ещё один глоток воздуха, болью пробивший грудную клетку, и зажал рану руками.       — Давайте, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, бросая вызов самой смерти. Кровь сочилась сквозь пальцы, окрашивая их в багровый цвет. — Сюда идите. Ближе. Посмотрим, сколько вас, сук, я с собой утащу в ад.       Он слышал шаги. Они приближались. Они чувствовал его запах. Запах страха. Запах крови.       Хрип.       Удивлённый. Испуганный. Они не ожидали сопротивления. Они думали, что Натаниэль — лёгкая добыча. Они ошиблись.       Он выругался. Тихо, сдержанно — но так, что воздух, казалось, сгустился от ненависти. «Да как можно было настолько проебаться?!»       Засада. Идеальная. Безупречная. Не оставляющая ни единого шанса. Он чувствовал, как кровь течёт по бедру — тепло, влажно, мерзко. Как жизнь покидает его тело. Рана была не смертельной, но достаточной. Чтобы сломить его волю. Чтобы лишить его сил. Но он не позволит.       «Хера с два я дамся вам без боя».       Нат прижался к выступу, стараясь контролировать дыхание. «Сохраняй спокойствие. Оцени ситуацию. Прими решение. Думай. Думай. Думай». Он был профессионалом. Он должен был действовать как профессионал.       Он один. Как всегда. Ничего нового. Это его выбор. Его стиль. Его безопасность. Не потому что он никому не доверял. А потому что он доверял только себе. Ни поддержки. Ни отхода. Только он и его навыки.       Он ошибся, это факт. Он недооценил противника. Он позволил себе расслабиться. Он поверил в сказки. Ичиро оказался умнее, чем он думал.       «Это паранойя», — твердил он себе раньше, успокаивая свой страх. Смешно. Теперь он знал — это было чутьём. Инстинктом убийцы. Наследством. И он его проигнорировал. Заглушил. Отверг.       «Спасибо, мама. За то, что не научила доверять своей интуиции».       Он слышал шаги. Приближаются. Значит, его собираются добить. Логично. Он должен действовать.       Нат потянулся к поясу — рука скользнула по холодной стали. Нож. Ещё один. Он выбрал короткий клинок, знал: если дойдёт до ближнего боя — нужно будет убивать быстро. Метнул дымовую. Раз — облако. Вторую — на отступление.       Сквозь туман он рванул вперёд. Прихрамывая, но не останавливаясь. Его цель — выжить. Любой ценой.       — Сука. Сука. Сука, — зашептал он на бегу, словно мантру, не замечая, что этот шёпот становится ритмом его шагов.       Один поворот. Второй. Проём. Колонна. Лестница.       Выстрел — слева, прошёл мимо, ударив по металлической трубе с резким звоном. Он нырнул в коридор.       Тоннель. Грузовой выход.       Он знал. Знал наверняка, без тени сомнения, что его намеренно гнали туда. Но что делать? Стоять на месте? Сдаться? Позволить им убить его, как загнанного зверя? Никогда. Назад — гарантированная смерть. Медленная. Мучительная. Бессмысленная. Он этого не хотел. Он не любил, когда его смерть была предопределена. Вперёд — математическая вероятность выжить. Ничтожно малая. Но все же больше нуля. Иллюзия контроля. Возможность хоть как-то повлиять на свою судьбу. Пусть даже проиграть красиво.       Нат выбрал наиболее выгодный вариант.       Он споткнулся; боль полоснула по бедру, от чего перед глазами мелькнули вспышки, но он подавил стон, вскакивая.       «Ты не умрёшь здесь. Ещё нет».       Веснински рванул дальше. Воздух был спёртый, пахнул маслом и кровью. На стенах — ржавчина, потолок низкий. Сзади — крик. Кто-то скомандовал:       — Живым не брать.       Ага. Очень обнадёживает.       Он свернул за угол, чувствуя, как надежда теплится в груди. И тут же ударился о реальность. О жестокую, беспощадную реальность. Заваренная дверь. Не просто закрытая. Заваренная. Намертво. Шанс выжить медленно понижался до нуля. Гладкий блестящий металл, свежая работа. Идеально ровные швы. Злорадное торжество мастерства. Сварка почти не остыла — ещё хранила тепло предательства.       — Блядь, — выдохнул Натаниэль и обернулся.       — Молодец, — прозвучал голос из темноты, словно аплодисменты в пустом зале. — До последнего пытался выбраться.       Парень, с трудом удерживая равновесие, встал боком, всем своим видом презирая врага. Он не покажет ему свой страх. Он умрёт достойно. Под пальцами — рукоять пистолета. Его последний аргумент. Его последний вызов.       — Ты хотя бы понял, в чём твоя проблема? — продолжал голос. — Или тебе надо разжевать?       — Я понял, — прохрипел Нат. — Я… доверился.       И выстрелил. Один раз — в надежде зацепить, ранить, напугать. Пуля просвистела мимо уха, оставив след на стене. Он не попал, но заставил врага отступить. На секунду. Использовав этот миг, он рванул вбок, к техническому входу, желая вырваться на свободу. Там был узкий проход — его последний шанс на бунт. Только бы успеть. Сбежать. Скрыться. Выжить вопреки всему.       Позади — крик.       Справа — вспышка.       Он пригнулся, перекатился, скользя по бетону. Нож в руке. Пистолет в другой. Всё внутри — на пределе.       Он хотел жить. Он не собирался умирать здесь.       Но и тот проход оказался тупиком — ржавый шлюз, заваренный с другой стороны. Окончательно. Не оставляя ни единого шанса. Он развернулся, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы, и понял, что они уже там. Всегда были там. В его настоящем.       Силуэт, вырисовывающийся в темноте. Бесстрастный. Безжалостный. Неизбежный       — Конец, Веснински, — промурлыкал голос, как колыбельная.       Он выдохнул, собирая последние силы. Он не позволит им увидеть его слабость. Он умрёт с высоко поднятой головой. Он оставит о себе память.       — Ну, давай, — прорычал он, вкладывая всю свою ненависть в это последнее слово. Его смерть будет им сниться. Он отомстит. Даже из могилы.       Выстрел.