Вернутся к фанфику
Часть 2. Тошнотворное
25 февраля 2025, 00:21Рихард фон Крейгер был не то чтобы зол, скорее просто раздражен из-за собственного бессилия. Конечно, вероятность того, что план сработает была минимальной, у него не было никаких доказательств, что девчонка могла быть каким-то образом связана с партизанами, лишь собственные догадки и только. Однако он все же глупо, подобно смертнику на эшафоте, надеялся, что дело выгорит.
Мужчина снова бросил взгляд на лес, в котором все это и началось, скривил губы, разражено сплюнул на землю и, хромая, медленно зашагал прочь.
Когда он вошёл в комнату, девушка тут же подскочила на ноги и повернулась лицом к ему, уперевшись спиной и руками в стол, словно что-то пряча, на что мужчина только скривил губы в подобии ухмылки. Это чувство страха, которое он пробуждал в людях одним своим присутствием, ему несомненно льстило, однако в то же время начинало порядком надоедать. Он прекрасно знал, чем она занималась и так же он прекрасно знал, почему она так дрожала каждый раз, когда он заставал ее за этим занятием. Когда он в первый раз увидел в ее руках заточенный карандаш, инстинкты сработали раньше него. Ей повезло, что она отделалась лишь вывихом запястья и разбитой губой, потому что они были на войне.
А на войне даже заточенный карандаш — это оружие.
— Вольно, — в шутку скомандовал он и сам для себя отметил, что испытал какое-то непонятное облегчение, когда напряжённые плечи девушки расслабились и она начала дышать. Немец скользнул по ней взглядом, оглядывая с головы до ног и раздражённо цыкнул, с лёгкой долей брезгливости отмечая, что на ней было все то же грязно-коричневое мешковатое подобие одежды.
— Для тебья, — подойдя к девушке вплотную, Рихард резко протянул ей синее платье, буквально впихивая его той в руки, и присел на стул, потому что боль в раненой ноге из-за продолжительной ходьбы стала невыносимой. Девушка так и продолжала стоять, нервно сжимая в руках платье и смотря одновременно на него и сквозь него пустым отсутствующим взглядом.
Мужчина устало провел ладонью по лицу и сделал неопределенный рваный жест рукой, давая русской понять, чтобы она перестала уже стоять столбом и переоделась наконец. Девушка послушно кивнула и быстро прошмыгнула в другую комнату, прижимая обновку к груди. Рихард вздохнул. Когда они оккупировали эту деревню и он, узнав в одной из ее жительниц свою лесную спасительницу, то тут же позаботился о том, чтобы ей ничего не угрожало. И дело было вовсе не в симпатии или — упаси Бог — сострадании, нет. Просто он не любил оставаться в долгу, тем более перед врагом. Да и к тому же их врач был мертв, а раненная нога все чаще и чаще давала о себе знать. Это было выгодное сотрудничество, только и всего. Он обеспечивает ей безопасность, она — услуги врача.
Он не ждал от нее благодарности. Ждать благодарности от глупой женщины, мозг которой был изъеден советской пропагандой, было по меньшей мере слишком самонадеянно. Однако такого мертвого безжизненного взгляда, будто ее через день другой поведут на расстрел, он тоже не ожидал увидеть. Он даже позволил ей рисовать и сам точил ей карандаши, вопреки здравым опасениям однажды не проснуться из-за того самого карандаша в сонной артерии. Но она все равно оставалась ко всему безучастной, послушно выполняла приказы и слонялась по дому, как живой мертвец. Притащить ей платье той смертницы было секундным ироничным порывом, который он до сих пор не мог себе объяснить. Kinder, Küche, Kirche, Kleider, как говорится. Что еще вообще нужно женщине?
— Герр штурмбаннфюрер? — тихий голос вывел его из раздумий, и он перевел взгляд на русскую.
— Красиво, — резюмировал он. Платье было слегка велико, но все равно подчеркивало мягкие изгибы женского тела. Ему определенно нравилось то, что он видел. По правде говоря, Рихард никогда не мог упрекнуть себя в отсутствии красноречия или умении общаться с женщинами. Однако сейчас было не время и не место, да и к тому же он не знал, как нормально сказать это по-русски.
— Рада, что вам нравится, — безразлично отозвалась она и машинально разгладила несуществующие складки на подоле. — Спасибо.
— А тебе похоже не очьень.
— Нет, что вы, — заверила она его без особого энтузиазма и сразу же постаралась перевести тему. — Как ваша нога?
— Приемлемо, но я надеялся, что она заживать быстрее.
— Я же говорила, что вам нужно меньше ходить, — сказала она и опустилась на колени перед немецким офицером, терпеливо дожидаясь его разрешения прикоснуться к ноге. Рихард кивнул и уперев подбородок в кулак принялся наблюдать за тем, как женские руки осторожно прощупывают рану, стараясь причинять как можно меньше неудобств.
— Я бы ходить меньше, если бы не партизаны, — сказал он и почувствовал, как руки девушки дрогнули и на секунду замерли. Злость, которая немного утихла после расстрела той семьи, вспыхнула в нем за секунду с новой силой, а затем он резко схватил девушку за основание тугой косы и спросил напрямую, подняв ее голову вверх и заставив смотреть себе в глаза: — Почему ты не сбежала?
На мгновение ее лицо исказилось от боли и мужчина почувствовал мрачное удовлетворение от того, что наконец увидел на ее лице хоть какую-то эмоцию. Однако за секунду она вновь стало непроницаемым.
— Я задать вопрос, — с нажимом произнес он и снова выкрутил косу, на этот раз сильнее, но, увы, эффект неожиданности был упущен и она даже не вскрикнула.
— А какой был в этом смысл?
Брови мужчины на секунду дернулись в удивлении, но он быстро вернул себе бесстрастный вид.
— Свобода. Вы русские любите свободу.
— Да, — сказала она тихо. — Но я очень плохо бегаю.
— Что?
— Я очень плохо бегаю, — повторила она громче. — К тому же, мне некуда бежать.
Она немного помолчала, а потом продолжила:
— Скажите, герр штурмбаннфюрер, кто я?
— Настья. Врач, — раздраженно отчеканил мужчина. Он не любил эту словесную эквилибристику. На допросе было две категории людей, которых он терпеть не мог: те, которые, ничего не говорят, кроме оскорблений и те, которые начинают юлить и разводить демагогию.
— Для вас, да, — девушка легко кивнула, насколько это позволяла держащая ее косу рука. — Для немецких солдат я беглянка и нарушитель порядка. Для своих же… Немецкая подстилка. Меня в любом случае убьют, как только я выйду за пределы этого дома. Если не ваши, то мои.
— Ты можешь сказать, что сбежала из плена.
— Конечно, — ее губы на секунду дрогнули. — Сбежала от штурмбаннфюрера, который только войдя в деревню сразу же меня оградил ото всех, от штурмбаннфюрера, который знал, как меня зовут, и который принес мне платье только что убитой женщины на виду у всей деревни. Конечно, я сбежала из плена, в этом нет никаких сомнений.
Мужчина молча отпустил косу и усмехнулся. Конечно, в этом нет никаких сомнений. Он предполагал нечто подобное, но надеялся, что она приведет его к партизанам раньше, чем ее убьют. И он совсем не предполагал, что она тоже сможет об этом догадаться.
— Ты странная фройляйн, — задумчиво сказал он. — Не любить свободу.
— Я перестала верить в нее, когда у меня отобрали отца, — неожиданно сказала она, поднимаясь на ноги, и отходя к столу, на котором лежали медикаменты. — Вам нужно сменить повязку.
— Твой отец погибать на фронте? — спросил немец, пристально наблюдая за каждым ее движением. На сама деле ему не было интересно, что случилось с ее отцом, но она так редко с ним говорила по-человечески, а не короткими отрывистыми фразами, что он был готов послушать даже советские пропагандистские речи. Чтобы в очередной раз убедиться в убогости их лидера и нации в целом, разумеется. Не более.
— Нет, — тихо сказала она и ее плечи дрогнули. — Он погиб ещё до войны. Его сослали в Сибирь.
— Что он сделать? — спросил он, не скрывая своего удивления.
— Не знаю, мне было восемь, — равнодушно сказала она и вернулась с чистыми бинтами. — Просто в один день он не вернулся, а я просто поняла, что он умер, а если нет, то скоро умрет.
Она подняла голову и посмотрела Рихарду прямо в глаза.
— А потом я поняла, что умрет не только папа.
За все то время, что она возилась с его раной, они больше не проронили ни слова. Мужчина лениво скользил взглядом по светлой макушке, а когда ему это надоело, он перевел взгляд на рисунки, хаотично разбросанные по столу. Рихард взял в руки стопку и с удивлением отметил, что рисовала русская неплохо. На рисунке был изображен мужчина, его даже можно было назвать красивым, если бы не искаженные злобой черты и неправильные пропорции. Немец долго вглядывался в хитросплетениях грифельных линий, пока вдруг не понял, что с пропорциями все в порядке, просто на рисунке два человеческих лица сплелись в одно. Приглядевшись он даже узнал в его левой части Отто, одного из своих солдат. Другое же было ему абсолютно незнакомо.
— Что это? — помедлив, спросил он у девушки.
— Рисунок.
Рихард не сдержался и стукнул русскую стопкой бумаги по голове.
— Что на нем? Не смей говорить, что человек.
— Это лики войны, — тихо сказала девушка, а Рихард рассмеялся.
— Неужели мы такие чудовища?
— Да, — уверенно сказала она. — Но на войне воюете не только вы. Вторая половина лица. Я иногда вижу это лицо в кошмарах. Это он забрал отца.
Рихард промолчал и снова вгляделся в рисунок. Теперь он четко видел границу, где лицо немецкого солдата перетекало в лицо русского. Он даже удивился, как он с первого взгляда этого не разглядел. Как можно было не узнать черты истинного арийца?
Возможно, дело было в жгучей ненависти, исказившей оба лица, уродуя даже черты представителя высшей расы.
Эта русская просто ужасно рисует. Наверное, все-таки стоит отобрать у нее карандаши. Он и так был слишком добр.
— Между нами не так много отличий на самом деле, — сказала она. — Я имею ввиду между русскими и немцами. Мы с вами верим в наследственность и мы так же ужасно жестоки. Порой даже по отношению к своим.
— Не говори глупости, женщина, — зло сказал мужчина, повышая голос и отбрасывая от себя рисунок, а затем резко встал. — Ты меня утомила.
Рихард сбросил китель на спинку стула и присел на кровать.
— Ложись.
Девушка ополоснула руки и послушно нырнула под под одеяло.
Как же все-таки его раздражала ее покорность. Он заглянул в ее голубые глаза, скользнул взглядом по светлым волосам и правильным чертам лица. Если бы они встретились в Берлине, то он бы наверняка спутал ее с арийкой. Рихард раздраженно цыкнул и накрыл ее одеялом с головой, укладываясь рядом.
«Мы с вами верим в наследственность и мы так же ужасно жестоки. Порой даже по отношению к своим.»
Ему вдруг вспомнилась та чертова ночь 38-го, когда он убил своего лучшего друга, потому что тот не принял новые идеалы. Вспомнил то, о чем надеялся забыть в мясорубке войны.
Призраки прошлого нагнали его даже здесь в сотнях километра от родного Берлина. Под боком лежала красивая и покорная фройляйн. Он как будто и не отправлялся на войну.
И от этого было невыносимо тошно.
***
Анастасия мечется по кровати и постанывает во сне, на ее лбу выступает испарина, мутная и горячая, и сердце Михаэля замирает и пропускает удар с каждым судорожным вздохом. Кризис миновал, её жизни уже ничего не угрожало, но он все равно не мог смотреть на нее в таком состоянии. Он так хотел, чтобы она наконец очнулась, и в то же время этого страшился. Почему она так поступила? Что ему сказать? Что она сама скажет ему? Ведь поговорить определенно придется. Им давно следовало объясниться, если уж на то пошло. Он бы никогда не подумал, что эта обессиленная, мечущаяся по кровати женщина, когда-нибудь будет вызывать в нем такие эмоции. Ему было страшно. Страшно, что она не очнется. Страшно, что она очнется и скажет ему то, что он не желает слышать. Страшно больше никогда не услышать ее безэмоциональный ровный голос, и страшно наконец услышать в нем эмоции. Он сглатывает, но ком в горле не проходит. Тошнота поднимается откуда-то из глубины, холодными волнами подбираясь к его грудной клетке, разливаясь по животу липким, тошнотворным страхом. Он даже не осознает, как его пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Она никогда не вызывала в нем такие эмоции. Поначалу, он испытывал к ней симпатию, выросшую из простого человеческого сострадания, затем это чувство, вызрев в нем, начало медленно превращаться в нечто иное, обретать форму, вкус и цвет. Позже пришла тревога и беспокойство. За ними вынужденное смирение. Иногда среди этого водоворота чувств проскальзывало раздражение и даже злость. Но он никогда не испытывал страха. Его никогда от нее не тошнило, как Рихарда. «Порой мне кажется, что единственное чувство, которое может вызывать во мне эта женщина, — это тошнота. И меня это даже не удивляет, ведь какое еще чувство может возникать, когда смотришь, на поднятый из могилы, полуразложившийся труп? Но эта тошнота во мне не от отвращения, нет. Запах разложения он такой… сладковатый, навязчивый, неприятный, немного пыльный. Но после него во рту появляется сладковатое послевкусие, и попробовав один раз, ты уже не сможешь остановиться…» Он не выдерживает. Встает со стула, бесшумно, будто боится, что даже малейший звук нарушит зыбкое эфемерное чувство мнимой безопасности. Опускается на край кровати, осторожно касается её мокрых от пота волос. Пальцы зарываются в спутанные пряди, ведут их назад, прочь с раскрасневшегося лица. Анастасия дергается, слабо вздрагивает, и тут же его ладонь оказывается у её виска, поглаживает кожу едва ощутимыми, успокаивающими движениями. — Не уходи… — голос слабый, приглушённый, совсем не похожий на её обычный холодный и твердый. Она даже не открывает глаза, просто едва слышно выдыхает это в простыню, словно где-то между явью и сном. У Михаэля перехватывается дыхание. Она никогда не просила его остаться. Никогда не хваталась за него, не пыталась удержать. А теперь её пальцы слабо сжимаются на ткани его брюк, как будто даже во сне она боится, что он исчезнет. Он колеблется, но всего на мгновение. Аккуратно ложится рядом, боясь потревожить её ослабленное тело. Но едва его рука касается её плеча, как она сама цепляется за него, с затаённой отчаянностью тянется ближе, прячет лицо на его груди. Михаэль застывает. Он не привык к её прикосновениям. Тем более — таким. Анастасия дрожит, её дыхание неровное, горячее, путается с его собственным. Он медленно обнимает её в ответ, осторожно, словно она хрупкий сосуд, который может рассыпаться в его руках. Пальцы находят изгиб её спины, поглаживают, пока напряжение не начинает уходить. Он не помнит, когда в последний раз держал её так близко. Может, никогда. Её пальцы стискивают ткань его рубашки, а его ладонь медленно скользит вверх, вдоль её позвоночника, чтобы удержать её крепче. В этом объятии есть что-то болезненное, что-то, от чего внутри щемит и ломит в груди. Ему кажется, что она врет даже во сне. Но он не разжимает рук. Просто держит её так, как никогда прежде. Так, как она, возможно, всегда боялась, но так, как ей сейчас нужно. — Ich liebe dich, — она не шепчет, а почти мурлычет. Михаэль замирает. Слова накатывают на него тёплой, обволакивающей волной, но он не позволяет себе утонуть в них. Его тело машинально откликается — сердце вздрагивает, дыхание сбивается, по спине пробегает горячая дрожь. Её голос — не шёпот, не сдавленный выдох, а тихое, мурлычущее признание, пропитанное сонной, хрупкой искренностью. Но он не верит. Не может. Не сейчас. Сейчас он не уверен, кто ей снится. Она трётся щекой о его грудь, как кошка, ищущая тепла, цепляется за него, будто боится, что он исчезнет. Он чувствует её дыхание сквозь ткань рубашки, его ладонь всё ещё лежит у неё на спине, и он знает — ему хочется верить. Захотелось бы закрыть глаза и позволить этим словам осесть в душе, стать истиной, которой он мог бы дорожить. Но он слишком хорошо знает, как легко можно спутать нужду с любовью. Как отчаяние заставляет людей говорить то, чего они на самом деле не чувствуют. Он гладит её по волосам, наклоняет голову, чтобы зарылся носом в пряди, вдыхая её сладкий, тошнотворно-сладкий запах. Это почти прощение. Почти ответ. Но губы его остаются плотно сжаты. Потому что его все еще тошнит.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!