Вернутся к фанфику
Часть 3. Гогольщина
2 марта 2025, 18:42В ту ночь разразилась настоящая буря — редкое явление среди безветренных деревенских белых ночей, длинных — от зари до зари — дышащих густым настоем наливающихся трав. Словно само небо решило оплакать преждевременную и ужасную кончину молодой девушки и ее семьи, которые чем-то прогневали немецких оккупантов.
Рихард лежал на спине, уставившись в потолок. Его рука была закинута за голову, а другая лежала на груди, пальцы непроизвольно постукивали по ребрам в такт его мыслям. Он ненавидел дождь. За шумом дождя легче скрыться противнику, вода размывает следы на дорогах и смывает запах, так что этих чёртовых партизан даже с собаками днём с огнём теперь не сыщешь. Да и толку искать, не зная, как пробираться через эту чащобу, лишние риски им сейчас ни к чему.
Ведь искать их с собаками в таком месте — чистой воды самоубийство. Лес тянулся на многие километры, но это было не самое страшное. Самое страшное таилось в его глубине — топи, затянутые бурой ряской, чавкающие под ногами зыбучие болота, предательски скрытые под густым ковром опавшей хвои. Достаточно одного неверного шага — и человека засосёт в гнилую пасть трясины, так, что ни крик, ни протянутая рука не спасут.
Рихард не понаслышке знал об этих болотах. Его отряд был разбит, а он сам — ранен. Они бежали, спотыкаясь, пригибаясь под низкими ветвями, пока, слепые от боли и усталости, не наткнулись на эту проклятую трясину.
Когда он понял, где они оказались и назад повернуть было нельзя, страх накрыл его, как холодная, липкая пелена, и в этот раз он был иным. Не тот, к которому он привык — не страх перед пулей, что может настигнуть в любую минуту, не страх перед врагом, который караулит в засаде. Это был другой ужас, дикий, животный, древний, как сама земля, по которой он полз.
Его пальцы вцепились в мокрую гниющую траву, но почва под ним дышала, сдавала, поддавалась, будто в ней скрывались голодные, невидимые руки. Нога увязла, и, когда он попробовал выдернуть её, земля с чавкающим звуком втянула её ещё глубже, словно не хотела отпускать.
Рихард в панике зашипел, потянулся вперёд, но опора предательски исчезала. Болото не спешило топить его быстро, оно дразнило, мучило, медленно затягивало, как хищник, что играет со своей жертвой.
В какой-то момент его тело перестало слушаться. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в виски, дыхание сбивалось. Всё внутри кричало: беги, спасайся, двигайся! — но каждая попытка выбраться только глубже затягивала его в гниющее нутро.
Он плохо помнил, как добрался до островка. В какой-то момент сознание затуманилось, тело двигалось само, на одних рефлексах. Он вполз на твёрдую землю, рухнул на колени, вжимаясь лицом в прелую траву, жадно хватая ртом воздух.
Он дышал. Чёрт возьми, он всё ещё дышал.
Медленно, рывками, он поднял голову и привалился спиной к широкому стволу дерева. Мох мгновенно напитался его теплом, а он вдруг понял, что сам уже почти не чувствует холода.
Над деревьями поднималось солнце. Лучи пробивались сквозь ветви, падали на болотную гладь, и он смотрел, не отрываясь, жадно, как в последний раз. Свет был нестерпимо ярким, до боли в глазах, но он не моргал, просто не мог себе позволить закрыть глаза, потому что этот свет был словно обещание завтрашнего дня.
Но он не надеялся, что завтра для него наступит.
Где-то под его ногами кровь неторопливо вытекала из раны, питая ненасытную трясину, силы покидали его, и он почти уже принял свою судьбу.
Если бы не она.
Он и его люди уже бы давно покоились на дне этого болота, если бы не она.
Он помнил, как очнулся от робкого, неумелого прикосновения губ к своим губам, и тут же распахнул глаза, подумав, что его собственное сознание играет с ним в предсмертной агонии. Она тут же отпрянула от него, как черт от ладана, словно дикий зверь, напуганный треском веток в глубине чащи, и он, проморгавшись, сумел собрать размытые очертания в цельный образ.
Те, кто говорят, что у войны не женское лицо, — форменные глупцы.
Война — это смерть. А смерть, без сомнения, женщина.
Не свист пули, не грохочущий топот сапог, не раскалённый металл. Она приходит не с боем, не с криком. Она не бросается в атаку с поднятым клинком. Она ждет. Смерть терпелива. Она подбирается неслышно, как хищница, ступая бесшумно, пока её дыхание не коснётся затылка. Её шагов не услышишь за грохотом артиллерии, её силуэт растворяется в дыме пожарищ. Она не просит, не требует — просто берёт, что ей принадлежит.
Смерть ласкова. Она прижимает к груди, убаюкивает, шепчет на ухо: «Не бойся. Теперь тебе больше не будет больно». Она гладит по волосам, смыкает веки, и на её губах — не злобная ухмылка, а печальная нежность.
Смерть капризна. Она выбирает, кому умереть быстро, а кому задыхаться, хрипеть, корчиться в грязи, выдавливая из себя молитвы, которые никто не услышит.
Смерть беспощадна. Она не остановится, не отведёт взгляда, не сжалится.
Смерть всегда рядом.
Женщина с холодными пальцами, с пустыми глазами, с тихим голосом. Она не нуждается в оружии — достаточно её присутствия. Её нельзя победить. С ней нельзя договориться.
«Смерть на болоте — жуткая смерть, ее никому не пожелаешь. Даже врагу. Каким чудовищем нужно быть, чтобы просто стоять и смотреть?» — так она тогда сказала.
Но в тот день, когда он заглянул в эти холодные голубые глаза, пустые и ничего не отражающие, слово озёрная гладь в безоблачную погоду, он точно понял, что умрет.
Не сейчас.
Не здесь.
Может быть через год или два.
Но он определённо, непременно в скором времени умрет, потому что смерть его уже пометила.
Рихард раздражённо цокнул языком, прогоняя дурные мысли прочь. Это все эта чёртова гроза, которая не даёт ему спать, вот и лезет в голову черте что.
Анастасия лежала рядом, неподвижная, спрятав лицо под одеялом, как ребенок, который боится звучных раскатов грома, но Рихард знал, что она тоже не спит, даже если дыхание было ровным, словно она старалась не дышать вовсе, даже если тело оставалось расслабленным.
Он повернул голову и увидел, как край одеяла слегка приподнялся, и из-под него выглянули ее голубые глаза. Тусклые, пустые, всегда безжизненные, словно у выброшенной на берег рыбы. Но сейчас… Сейчас в них горел какой-то дикий, лихорадочный огонёк. Нечто смутное, едва уловимое, затерянное между радужкой и зрачком.
Она никогда не возражала. Никогда не отказывалась. Никогда не говорила «да», но и «нет» из её уст тоже не слетало. Она просто принимала всё как должное — удары судьбы, его взгляды, его присутствие. Даже сейчас, когда она смотрела на него с этим странным блеском в глазах, он не мог точно сказать, что происходит у неё в голове.
Но думать об этом он не хотел.
Рихард провёл ладонью по лицу, убирая со лба пряди волос, выдохнул и сел. В висках пульсировала усталость, мысли роились как мухи над разлагающимся телом. Он не спал уже вторые сутки, его собственное тело казалось ему чужим, словно он давно превратился в ходячий труп, который просто выполняет поставленные задачи.
Ему нужно очистить голову. Простая потребность, не более. Инстинкт. Раз уж они оба не спят, почему бы не использовать это время с пользой?
Он потянулся к ней, сдёрнул одеяло, открывая её лицо полностью.
— Проснулась?
Она не ответила. Только смотрела на него, безмолвно, изучающе. Он не знал, что раздражало его сильнее — её молчание или то, что оно начинало его затягивать, как трясина.
Он сдёрнул с нее одеяло полностью, от чего она лишь слегка поежилась, но не попыталась прикрыться или отстраниться от него, однако на ее вечно пустом лице промелькнула тень нервозности.
Рихард не испытывал ни жалости, ни угрызений совести. Они никогда не были ему свойственны. Он выполнял приказы — быстро, эффективно, без ненужных эмоций. Казни, допросы, пытки — всё это было частью его работы, и он не задавал вопросов. Он знал, как заставить человека говорить. Знал, как сломать. И если кто-то заслуживал смерти, он убивал без раздумий.
Но одно он знал точно — он не брал силой.
Не потому, что был благородным. Просто это не вызывало у него никакого интереса. Он не видел смысла в этом. Женщины были для удовольствия, но какое удовольствие можно получить от того, кто смотрит на тебя с ужасом?
Его пальцы впились в её бёдра, и он притянул её к себе грубым рывком, подминая под себя. Анастасия тихо пискнула, её тело слегка дрогнуло, но она не отстранилась. Его руки, грубые и требовательные, скользнули вверх, оглаживая её тяжело вздымающуюся грудь. Он чувствовал, как бешено колотится её сердце, словно маленькая птица, попавшая в ловушку.
— Вы… — начала она, но слова застряли в горле, когда он наклонился ближе, его дыхание обожгло её кожу.
Анастасия слегка поёрзала, будто пытаясь устроиться поудобнее, но её движения только сильнее прижали её к нему. Она машинально облизала пересохшие губы, а на её щеках заиграл лихорадочный румянец. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на него со смесью неловкости и предвкушения.
Он больше не хотел сдерживаться. Его пальцы сжали ткань её платья, готовые сорвать её одним движением. Но она, будто прочитав его мысли, произнесла ровным тоном, в котором, однако, слышался отголосок лёгкой укоризны:
— Вы порвёте платье.
Он остановился на мгновение, его губы искривились в ироничной усмешке.
— Оно тебье не понравилось, — произнёс он, его голос звучал низко и хрипло. — Или я ошибаться?
Анастасия слегка нахмурилась, но её глаза блестели.
— Это не так, — ответила она, её тон был спокоен, но в нём чувствовалась лёгкая дрожь. — Мне оно нужно.
Он усмехнулся, его пальцы всё ещё сжимали ткань, но теперь он смотрел на неё с вызовом.
— Придётся доказать мне, — сказал он, его голос звучал как приказ, но в нём также чувствовалась игривая нотка.
Анастасия замерла на мгновение, её губы дрогнули, но затем она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Её прикосновение было нежным, но уверенным.
— Вы всегда так нетерпеливы? — спросила она, её голос звучал на удивление мягко. — Или сегодня просто решили не тратить время на… приятные мелочи?
Он засмеялся, коротко и резко, но его глаза смягчились. Такой разговорчивой она нравилась ему больше, двусмысленность такого толка была ему по душе.
— Ich verstehe nicht, was du meinst.
Анастасия слегка улыбнулась, её румянец стал ещё ярче. Она обвила руками его шею, используя его как опору, чтобы приподняться, пока их лица не оказались на одном уровне.
Поцелуй был неуверенным, осторожным, почти детским. Она явно не умела этого делать, но не отстранялась, не ждала ответа — просто пробовала. Как ребёнок, касающийся огня, не зная, обожжёт ли он. Рихард сначала хотел тут же перехватить инициативу, но что-то в этой внезапной смелости его забавляло. Он позволил ей продолжать, наблюдая за ней с ленивым интересом, как кошка смотрит на заблудившуюся мышь.
Она отстранилась, тяжело дыша, и наверное впервые за все время ее взгляд приобрел осмысленность, как будто его дыхание вдохнуло в нее частицу жизни. Рихард прижал ее к себе, проводя носом по контуру ее лица, и хмыкнул:
— Du bist ein schrecklicher Küsser.
Он задумчиво посмотрел на ее ожившее лицо, заправил выбившуюся за ухо прядь.
— Почему ты тогда поцеловать менья? — спросил он, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. Акцент делал его речь чуть грубее, твёрдые звуки западали в уши, будто пули, выбитые из гильзы.
Анастасия замерла, затем робко улыбнулась, но улыбка её была неуверенной, как у человека, который задумал какую-то пакость и боялся, что его вот-вот за неё ударят, но тем не менее от планов своих не отказывался.
— Знаете сказку о Спящей красавице?
Рихард нахмурился.
— Сказку? — переспросил он, слово вышло чуть неестественным, чужеродным в его устах.
— Да.
Он помолчал, затем медленно кивнул.
— Допустим… знаю.
— Вы красивый, — сказала она просто, без тени заигрывания. Сухо и серьезно, словно констатировала научный факт.
Он прищурился, его губы дёрнулись в усмешке, но глаз эта усмешка не коснулась.
Красивый?
Да, возможно, если смотреть издалека, если не видеть, что за его выверенной внешностью скрывается. Его лицо было резким, как вырубленный из камня профиль. Высокие скулы, узкий нос, заострённый подбородок, губы, привыкшие быть сжатыми — тонкая линия, в которой не осталось ничего мягкого. Светлые прямые волосы с небольшой чёлкой на правый бок. Глаза… серые, но не тёплые, холодные, бесцветные, как ледяная вода на дне колодца, которыми он смотрел на неё пристально, изучающе, словно пытался понять, что у неё на уме. Он не привык к играм в недосказанность, не любил загадки, особенно когда их задавали ему.
— Настья, — его голос прозвучал требовательно, жёстко, и его теплая широкая ладонь легла на ее горло. — Правду.
Она поджала губы, отвела взгляд. Молчание тянулось, вязкое, как болото, в котором он когда-то увяз.
— Я… — она колебалась, и он это видел. Он терпеливо ждал, хотя терпение не было его сильной стороной.
Наконец, Анастасия выдохнула, будто сдаваясь.
— Мне не хотелось умирать, так и не узнав… каково это — целовать мужчину.
Он моргнул.
— Что?
Она не ответила, продолжая смотреть куда-то в сторону.
Рихард нахмурился. Ему было слегка за тридцать, ей — около двадцати. Это был не первый момент их близости, но он точно знал, что он у неё первый мужчина. Это было очевидно. Но чтобы она ни разу даже не целовалась ни с кем? Она красива, определённо умна, разве что эмоциональный диапазон у нее размером со спичечную головку, но в дни юности, когда кровь кипит и ветер гуляет в голове, разве это имеет значение?
— Ты хотеть сказать… — он сделал паузу, подбирая слова, — что я быть твоим первым… во всём?
Она кивнула.
Рихард медленно откинулся назад, осмысливая услышанное, а затем неожиданно даже для себя расхохотался.
Смех вырвался из него резко, будто кто-то внутри сорвал предохранитель. Он запрокинул голову, закрыл глаза и смеялся — коротко, глухо, с оттенком чего-то непонятного даже ему самому.
Анастасия чуть отстранилась, напряжённо наблюдая за ним. В её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, но больше — на раздражение.
— Это… это просто… — Рихард выдохнул, вытирая уголки глаз. — Ты хотеть сказать, что до меня… никто? Совсем?
Она поджала губы, потом нехотя кивнула.
— Если меня тут и целовали, то только в лоб, — бросила она буднично.
Он снова нахмурился.
— Почему?
Анастасия впервые за всё время улыбнулась. Не просто приподняла уголки губ, а по-настоящему улыбнулась — и что-то в этой улыбке было… не то. Неестественное, холодное.
— В лоб целуют покойников, — сказала она.
И в этот же момент со стены в углу вдруг с глухим стуком упала икона.
Рихард вздрогнул и резко повернул голову. Краем глаза он успел заметить, как в воздухе ещё кружится пыль от удара об пол. В его мире не было места суевериям, но этот момент показался странным даже ему.
Анастасия же даже не вздрогнула. Она спокойно посмотрела в угол, где теперь лицом вниз лежала деревянная рамка, и пожала плечами.
— Это сквозняк, — с легкостью в голосе сказала она, и её губы вновь изогнулись в лёгкой улыбке — теперь уже не холодной, а почти лукавой. И прежде чем он успел что-то сказать, она снова его поцеловала.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!