Вернутся к фанфику
Часть 6. Стой и смотри
4 мая 2025, 21:52«Смерть на болоте — жуткая смерть, ее никому не пожелаешь. Даже врагу. Каким чудовищем нужно быть, чтобы просто стоять и смотреть?»
Влажные ветви били по лицу, цеплялись за платок, как будто сам лес не хотел пускать её дальше. Анастасия бежала, почти не разбирая тропы — то по мягкому мху, то по гнилым сучьям, что хрустели ногами, выдавая её с каждой неосторожной поступью. Дождь моросивший с самого утра, уже практически стих, но его редкие крупные капли все равно то и дело падали на ее лицо, впитывались в волосы, стекали по шее за шиворот вместе с потом. Дождь — это хорошо, плевать, что почти закончился. Дождь смоет ее следы, смоет ее запах. Из-за дождя болото разойдется, расширив свою территорию, так что даже если запомнить его тропы, после такого ливня даже самый опытный лесник не рискнет сюда соваться. Она ждала этот дождь слишком долго, ублажая того фрица в постели и залечивая ранение на его ноге. Анастасия на секунду остановилась, жадно хватая ртом воздух, словно загнанная лисица во время охоты, по следу которой пустили свору гончих псов. Хотя, возможно, это было так уж и далеко от правды. Сзади, далеко, за болотом, ещё мог раздаваться собачий лай — ей казалось, что он гонится за ней через километры. Но сердце билось не от страха, а от упорства. Она знала: если остановится — все пропало. А где-то в этом же лесу — они. Партизаны. Те, о которых шептались в деревне, и те, которые были бельмом на глазу ее вынужденного «пациента». Те, чьи следы она искала теперь — зацепки, потёртая кора на дереве, оставленный кострище, черствый кусок хлеба в мхе. Свой шанс она не упустит. Анастасия по-звериному вытянула шею, заглядывая вперед, от чего позвонки тревожно хрустнули. Сквозь еловые ветви пробивался свет — не дневной, а костра. Едва заметное мерцание, отражённое в лужице под корнями. Девушка опустилась на колени и поползла, приглушая дыхание. Рука легла на холодный ствол. Ещё немного. Ещё один шаг — и либо жизнь, либо выстрел. Но вместо выстрела — голос. Мужской, усталый, но не вражеский: — Не ори, дура, а то всех накроют. Анастасия, подавив в себе малодушный вскрик от неожиданности, выдохнула. Значит, нашла. — Своя? — спросил мужчина, едва они вышли из кустов, и взгляд его был не просто настороженным, а прицельно выверенным, будто он привычно оценивал её как мишень, размышляя, где спрятано оружие. Он был сухоплеч, жилист, с потемневшей от грязи и копоти кожей, которую солнце и порох одинаково сделали грубой. Нос его, кривоватый, словно после старой драки, выделялся на фоне обветренного лица, а глаза — светло-серые, под густыми бровями — напоминали лёд под тонкой коркой воды: вроде бы прозрачные, но в любой момент по ним могла пройти трещина, обнажая боевую ярость и готовность без колебания расправляться с врагом. Он держал винтовку не для виду — на плече она не болталась, а лежала, как продолжение руки. Анастасия сдержала дрожь, не позволяя себе отвести взгляд — пусть и чувствовала, как между лопаток поднимается липкая испарина. Она вцепилась в ремень сумки, как в спасательный круг. — Откуда такая будешь? — Из П-песчанки я, — выдохнула она, стараясь говорить чётко, хотя голос предательски дрожал. От холода, разумеется. — Далековато забралась, — протянул он и хмыкнул, не то с усмешкой, не то с предупреждением. — Я вас искала, — добавила поспешно, — я врач, а там немцы, а я… — Вставай, — коротко бросил он и, не давая времени на лишние слова, дотронулся до её руки. Пальцы его были мозолистыми, крепкими, тёплыми, но в этом прикосновении не было ни толики заботы. Он вёл её, как ведут пленного — сдержанно, но так, чтобы в любой момент суметь сбить с ног. Его молчание казалось многозначительнее угроз. Они пробирались сквозь чащу, где между стволами елей витал терпкий запах дыма, мокрой листвы и ещё чего-то пряного, сухого — возможно, сушёных трав, что кто-то неосторожно бросил в огонь. Шаги хрустели по веткам, а воздух был натянут, как струна. Наконец, в низине показалась яма с костром — укрытая плотно еловыми лапами и листвой, так, что дым поднимался лишь чуть-чуть, почти незаметно. Огонь не пылал, а лишь дышал — сдержанно и ровно. Вокруг костра сидели трое — все как на подбор, не в парадной форме, а в том, что нашлось: плащ-палатки, перевязанные ремнями, стёртые шинели, чьи петлицы давно сгорели или были оторваны. Первый из них, молодой, но с чертами лица, обострившимися от голода и бессонницы, лениво жевал кусок сухаря. Его волосы, темные и курчавые, торчали из-под сдвинутой набок пилотки, а щёки были впалыми, как у человека, давно забывшего вкус мяса. Он смотрел на Анастасию с таким выражением, словно ждал, когда она выкинет что-нибудь подозрительное — и даже жевал, не сводя глаз. Второй, невысокий, коренастый, с густой русой бородой, молча помешивал что-то в котелке. Его лицо обожжено холодом, губы потрескались, но взгляд был внимателен, как у человека, способного за считаные секунды оценить, стоит ли перед ним человек или угроза. На его запястье болталась красная тряпка — то ли перевязка, то ли суеверный оберег. Третий точил нож — и это делал с такой ленцой, будто ничего важнее в этом мире не существовало. Он был старше других, с квадратной челюстью и проседью в висках, а в его движениях чувствовалась опасная уверенность бывалого охотника. Когда Анастасию подвели ближе, именно он первым прищурился, скользнув по ней цепким взглядом, — не враждебно, но с тяжёлой, спокойной подозрительностью. Анастасия вглядывалась в их лица с той же внимательностью, пока, наконец, не осознала, что не узнает ни одного из них. Лес был большим, так что по его периметру располагалось несколько деревень, и не было ничего удивительного в том, что партизанский отряд состоял из разносельчан. Анастасии было от этого было одновременно и радостно и тревожно. Радостно, потому что для этих людей она была — чистый лист, никто не знал о ее прошлом и не судил по тому, что от нее не зависело; а тревожно, потому что она шла сюда к одному конкретному партизану, и если они уже разбили отряд на несколько частей, или же он сейчас выполнял какое-то задание, то это значило, что весь путь она проделала зря. — Кто такая? — спросил негромко тот, что точил нож, не прерывая работы. — Из Песчанки она, — коротко сказал проводник. — Сама пришла. Врачом себя называет. Анастасия выпрямилась. — Ну, не то чтобы прямо-таки врач, — неловко кашлянув, сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я санитаркой подрабатывала в районе, рабочих рук не хватало, вся молодежь из сел в большие города уезжает, вот меня пристроили в местное медучилище по старой памяти… два курса до войны. Потом — оккупация. Меня… заставили работать на немцев. Лечила их, но не по своей воле. Потом появилась возможность — я сбежала. Услышала, что в этих лесах есть отряд… Повисла напряжённая тишина. — Из Песчанки, говоришь? — глухо пробормотал тот, что с сухарём, и бросил взгляд на старшего. — Славка оттуда. Коваль. У нас. Анастасия не удержалась, взгляд её вспыхнул. Он здесь. Здесь! У нее сразу же отлегло от сердца. — Слава… Коваль? Он живой? — слишком быстро спросила, и тут же спохватилась. — То есть… он у нас в селе был такой один, хороший парень. Хотела бы… просто… узнать. Может, повезёт. — Если повезёт — может даже и увидишь, — буркнул бородач, всё ещё не отрывая ложки от котелка. — А может, и не повезёт. Ты сначала докажи, что ты — не враг. Старший бросил взгляд в сторону чащи, затем кивнул одному из молодых: — Скажи командиру. Пусть сам решает. Пока в яме догорали угли и костлявые тени плясали по лицам молчаливых партизан, один из них молча поднялся, махнул подбородком: «За мной», — и повёл Анастасию по узкой тропе, еле различимой в зарослях. Лес казался теперь куда мрачнее: за каждым деревом мерещилось что-то — фигура, шорох, чужое дыхание. Она шла, чуть пригнувшись, держась за сумку так, словно в ней было не только лекарство, но и её оправдание. Ни один из них не сказал прямо, но она чувствовала: им не нужно объяснение, им нужна уверенность, что она не выстрелит им в спину. А такая уверенность не рождалась ни с одного взгляда, ни с одного слова. Палатка стояла чуть в стороне, за щитом из кустарника и наваленных друг на друга стволов. Подход охраняли двое — и хоть стояли они вроде бы расслабленно, винтовки держали наготове. Один из них молча приподнял брезент — жестом, почти равнодушным, но с глазами, внимательно скользнувшими по её лицу. Внутри пахло сушёным табаком, мылом и пропитанным дождём брезентом. Посреди, над раскладной картой, склонился мужчина, который в первый же миг показался ей исполином: широкоплечий, с тяжёлой шеей, будто выточенной топором, и пышными, аккуратно уложенными усами, которые он, казалось, расчёсывал не реже, чем принимал решения. Волосы у него, густые, но уже тронутые сединой, были зачёсаны назад, а серые глаза прищурились, когда он взглянул на неё. На мгновение он будто всё в ней измерил — рост, руки, лицо, даже, возможно, характер — и отложил это где-то в уме, не выдав ни улыбкой, ни хмуростью, что решил. — Ну, шо ж ты, дивчина, к нам сама та пришла, — произнёс он медленно, с тихим южным акцентом, в котором «ш» было мягким, а «р» — чуть перекатывалось, как камешек в ладони. — Как звать-то тебя? Не было страшно в лес та до партизан? Анастасия чуть выпрямилась. — Анастасия Верещагина, — коротко представилась она. — Я… слышала, что у вас есть отряд. Я могу быть полезна. Я какой-никакой, но медик. Немцы меня заставляли работать, как только в Песчанку зашли, но я не по своей воле, правда. Лечила — да. Но ещё… слушала. Один из них, офицер, с раной — он мне доверился. Говорил вслух по-немецки при мне, а я немного понимаю по-немецки… Командир чуть повернулся, на мгновение приподняв брови, будто размышляя, стоит ли вообще говорить это вслух, а потом всё же коротко бросил — с тем спокойствием, за которым всегда пряталась прицельная настороженность: — Так наш Славка — твой односельчанин, выходит. Анастасия медленно перевела взгляд на юношу, будто только теперь по-настоящему на него посмотрела. Лицо у неё осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то хищное — быстро, почти незаметно, как отблеск стали. Слово «односельчанин» прозвучало странно, будто чужое. Слишком тесное, слишком личное. Слишком многое подразумевающее. До этого Славка сидел в глубине палатки, в полумраке, на ящике из-под снарядов. Тихий, недвижимый, почти сливавшийся с тенями — так, что можно было бы решить: в палатке его и нет вовсе. Лишь когда командир назвал его по имени, он медленно поднял голову. Свет керосинки скользнул по его лицу: худощавое, с острыми скулами, обветренное, заросшее щетиной, с глубоко посаженными зелеными глазами — острыми, как лезвие ножа. Раненая рука покоилась на колене, аккуратно прижата, чтобы не дёргнуть зря. Он смотрел на Анастасию так, как смотрят на змею, неожиданно заползшую под дверь — не столько со страхом, сколько с отвращением и неприкрытой враждебностью. Славка усмехнулся, сдвинув брови. На лице у него отразилась злая, глухая насмешка — не весёлая, а с таким ядром, что от неё хотелось отвести взгляд. — Мы с ней из одной земли, да не из одного корня, — процедил он. — Не спутайте. Я — с огорода, она — с парников. Гнильцой от неё за версту веет. Он говорил почти шепотом, но в тишине палатки каждое слово звучало, как щелчок затвора. Анастасия не дрогнула. Лишь слегка склонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то далёкому и неважному, и поплотнее укуталась в старый платок, будто ей сделалось неуютно и зябко. На деле же — скрывая платье. Рано. Пока еще не время. Командир не стал перебивать, только криво усмехнулся и глухо сказал: — Ну, ты и поэт, Славко. Хоть в газету пиши. — А я б написал, — бросил он резко, — чтобы все знали, что с этой семейки добра не жди. Командир не ответил, а Славка уже закипал, поднялся на ноги, шатаясь, но не отступая. — Она же дочь тех самых. Предателей. Все в деревне знали. Родители — учёные, может и не в гестапо метили, но за границу посматривали. Кто-то говорил, что с американцами связались. А потом — шептались уже: не тем про партию говорили, не тех поддерживали… Их же расстреляли, а эта с бабкой — как только всё началось, так сразу из Москвы и испарились. А теперь вот — внезапно с добрым сердцем и медицинским чемоданчиком? Он говорил быстро, с нажимом, будто боялся, что его перебьют, и он не успеет выложить всё, что копилось годами. В его голосе слышался не столько страх, сколько глухая, почти оскорблённая ярость. Он не просто её ненавидел — он считал её чужой, навсегда, необратимо. — Она — такая же, — выплюнул Славка. — Лицо такое же. Только маску натянула, а внутри — всё то же. Этим нельзя верить. Ни единому слову. Командир помолчал. Тяжело выдохнул, как будто сдерживал раздражение. Пальцы его медленно перебирали заточенный карандаш, которым он то и дело постукивал по столу в такт своим мыслям. — Славко, — сказал он негромко, но голос у него был как сталь под холщовой тканью. — Ты меня уважаешь? — Так точно, товарищ командир, — ответил Славка, чуть сбавив пыл, но по-прежнему глядя на Анастасию, как на нарыв. — Тогда сядь. Та помовчи трохи. Послушать надо сначала, а затем уже решать, что правда, а что — дым в глаза. Славка замер, стиснул зубы, потом тяжело опустился обратно на ящик, с силой ударив здоровой рукой по колену. Упрямо отвёл глаза, но бормотнул напоследок: — У вас, командир, нюх острый… Но эта — без запаха. — Досить, — глухо сказал командир, и хотя голос его был спокойным, Славка окончательно притих. — Цыц, кому сказал, не на ту кричишь. По одному гнилому плоду все дерево не судят. А ты, — повернулся он обратно к Анастасии, та стояла спокойно, как будто и не слышала ни одного слова. Только подбородок был чуть выше обычного, спина прямая, губы сжаты. Весь её облик, от сдержанных движений до холодного взгляда, говорил: она не будет оправдываться. — садись. Воды дайте. Она села, машинально приняв кружку из чьей-то руки. Горло сжало, но она сделала глоток. — Говори, доця, — выдохнул командир. — Что ты слышала? Только без выкрутасов. Нам не песни надо, а факты. Если ты правду говоришь, то нам ты сгодишься. Но если хоть раз солжешь… хоть словечко неправды — считай, ты отсюда не выйдешь. Тут у нас фронт. Тут не судят. Тут хоронят. Анастасия чуть кивнула. — Через два дня. Восемь машин. Один бронетранспортёр. И охрана с двух сторон. Они собираются гнать обоз через просеку у речки. Немец говорил, что это самое безопасное место. Он не знал, что я понимаю их язык. Она не торопилась, но и не тянула время. Каждое слово — точно выверенное, будто она их заранее вырезала изнутри. Командир наклонился над картой, вытянутой на ящиках, и склонил голову, давая понять — продолжай. Анастасия подняла руку и, не дотрагиваясь, указала пальцем на узкую полоску, прорезающую лес, — просеку у реки, где, по её словам, должен был пройти обоз. — Вот здесь. Они выйдут с юго-запада, — продолжала она ровно. — Пехота вперёд, машины сзади. Офицер называл координаты, и они совпадают с этим участком. Он сказал, что патрули будут двигаться заранее, прочёсывать берега. Командир скользнул взглядом по линии, потом — на неё. Он кивнул незначительно, чуть прищурился. — Кто у них командир? — спросил он тихо. — Рихард Крейгер. Блондин, высокий, с челкой, выше меня почти на голову. У него шрам на подбородке и перстень на правой руке. Умный, но слишком гордый, чтобы думать, что кто-то его может переиграть. Он молча отметил что-то на карте. Славка за его плечом тяжело перевёл дыхание, но не перебивал. Угрюмый, сдержанный, он только сильнее стиснул пальцы здоровой руки. — Значит, броня одна, — буркнул командир себе под нос. — Можем взять в кольцо у перелеска, а потом — Он запнулся, словно осёкся, взглянув мельком на Анастасию. Та не отводила взгляда от карты. Ни выражения одобрения, ни интереса. Только холодная сосредоточенность. Он сменил интонацию. — Если, конечно, всё так, как ты говоришь. — Я говорю только то, что слышала, — ответила она бесцветно. — Ваши выводы — не моё дело. Командир снова посмотрел на неё, теперь чуть дольше. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы на ручке карандаша чуть дрогнули. Он понял: она не просто запомнила — она слушала, как военный. Как человек, привыкший к точности. Он медленно провёл линию на карте, отметил предполагаемое направление обоза. — Значит, через два дня. Восемь машин… — повторил он и вдруг выпрямился. — Егор! — крикнул в сторону. — Сходи к Бурому, скажи: «двойка с бронёй через речку», пусть готовят западный маршрут. Только не суетись. Из темноты у входа в палатку отозвался голос, кто-то проворный уже вышел наружу. Анастасия едва заметно повела бровью. Она не знала, кто такой Бурый, но теперь знала, где западный маршрут. Командир дал больше, чем хотел. Ей эта информация была без надобности, но в голове она все равно отложилась. Он вдруг сказал, уже медленнее: — Ты хорошо слушаешь, Настя. Уж слишком хорошо для простой медички. Она чуть приподняла подбородок, её губы дёрнулись в лёгкой, но не тёплой улыбке. — Я просто стараюсь выжить. — Хм, — только и ответил он, и снова опустил взгляд на карту. Но теперь — с настороженностью. Не страхом, нет. Инстинктом охотника, у которого под лапами почва чуть сместилась. — Время покажет, — тихо проговорил он, не поднимая головы. — Но ты это имей в виду: если хоть слово твоё — ложь, мы это узнаем раньше, чем тебе захочется. — Я это понимаю, — так же спокойно ответила она. И в ту же секунду в палатку ворвался партизан. Невысокий, молоденький, с волосами, сбившимися под пилоткой, весь в грязи и с торчащими репейниками на гимнастёрке. Он запыхался, но голос прозвучал резко, в глотку: — Немцы! За южной кромкой! Собаки слышны! Лаем тянут — по следу, может! Командир выпрямился молниеносно, будто удар тока прошёл по позвоночнику. Вся его прежняя сдержанность сменилась решительностью, отточенной за все это время проведенное в лесу. — Сколько? — Не видел! Но лают близко, может, с дозором идут! Командир отшвырнул карандаш на ящик, шагнул к выходу. — Славко, остаёшься здесь! Всех поднять! Пусть «ёжика» у просеки достроят, и Лютого ко мне! Как только полог палатки опустился за спиной командира, Славка будто взорвался. Он резко поднялся с ящика, рука в перевязи дёрнулась, будто хотела схватиться за винтовку — хотя та была далеко. — Это ты! Ты их привела, дрянь! — его голос сорвался, и в нём не было ни капли сомнения, только злоба и усталость, скапливавшаяся, может, не только за эти часы, но за целые годы. — Думаешь, мы тут идиоты? Думаешь, не видим, как удачно ты появилась? Как удобно всё у тебя сложилось — и немцы, и карта, и рассказы! Анастасия стояла спокойно, но в глазах был холодный прицел. И когда он шагнул ближе, когда до неё осталось всего два шага, она резко потянулась вперёд и схватила карту со стола. Быстро, резким движением, выдрала её из-под камня, прижимающего угол. Карта ей была не нужна, ей было нужно, чтобы он погнался за ней. — Ты что творишь?! — рявкнул он, кинулся вперёд, но с раненной рукой двигался неловко, и она уже отпрыгнула к выходу. В этот момент вдалеке раздались первые выстрелы — хлёсткие, как удары кнута. На секунду всё сгустилось, стало как в замедленном кадре: выкрик за палаткой, чей-то топот, собачий лай, спутавшийся с эхом. И этого мгновения хватило. Анастасия резко откинула полог и выскользнула наружу, нырнув в темноту между деревьев, будто была не человеком, а тенью. Позади затрещала ткань, за ней рванул Славка. — СТОЙ, СУКА! — заорал он, вырываясь из палатки, и, одной левой, вскинул винтовку. Выстрел грохнул сухо, с хриплым ударом отдачи. Пуля прошла так близко, что кора взвилась с дерева всего в ладонь от её головы. Он был зол, он гнался вслепую, криво, но ярость его несла. А она — петляла. Не прямо, не в сторону лагеря, а вглубь, туда, где земля становилась рыхлой, где под ногами уже начинало хлюпать, где пахло мхом, стоячей водой и гнилью. Она вела его на болото. Она шла туда целенаправленно. Шла, как будто давно знала, куда именно ему нужно попасть. Не спотыкаясь, не замедляя шага, не оглядываясь. Славка плёлся за ней, спотыкаясь, матерясь, ловя равновесие левой рукой, вжав зубы от боли в правой. Он не собирался её отпускать. Не собирался слушать объяснений. Он видел только предательницу с их картой и знал: если не догонит — потом будет поздно. Вокруг них всё гуще и гуще нависал лес, и дорога назад становилась всё зыбче. Славка оступился на подгнившем кочке, и в следующее мгновение болото взяло своё — вязкое, безжалостное, будто само почуяло ослабшего. Винтовка выскользнула из руки и тут же исчезла в трясине с глухим чавкающим звуком, как будто её с жадностью проглотили. Он выругался, ухватился левой рукой за ближайший куст, но земля под ним поддалась, и он осел ещё глубже — сначала по колено, а потом и по бедро, вязко и безысходно. Анастасия остановилась, услышав позади себя долгожданные звуки. Спокойно, медленно обернулась. Лицо её вдруг исказила не злоба, не жалость — а лёгкая, почти нежная, кощунственная улыбка. Та, что живёт у людей, не боящихся смотреть смерти в лицо. Или привыкших к её присутствию. — Ну вот, — сказала она тихо, будто это было не в первый раз. — Не стоило так гнаться, Славка. Болото не любит горячих. Он завыл. Настоящим звериным, полным ярости голосом: — Сука… сука ты. Я тебя своими руками… как выберусь… клянусь богом, ты у меня…! — Ты не выберешься, — ровно ответила Анастасия, медленно подойдя к нему почти вплотную и втянув носом стылый болотный воздух, словно это самое приятное, что попадало в ее легкие. — Но не переживай. Я побуду с тобой. Мне тоже было страшно в одиночестве. Там, внизу… где нет ни звука, ни света. Только глина и собственное сердце, бьющееся, будто у мыши в клетке. Славка замотал головой, в глазах — страх, сменяющий гнев. Он захлебнулся грязью и проклятьем: — Лучше бы тебя, мразь, в том гробу заколотили. Сразу. Без слёз и прощаний. Лучше бы ты, панночка чертова, и не открывала глаз! Анастасия смерила его скучающим взглядом, совершенно не впечатлённая потоком его оскорблений. — Возможно, ты и прав, — неожиданно согласилась она. — Всем бы было лучше и в первую очередь мне самой. Но, увы, мы не живем в таком мире, где всегда получаешь то, что хочется. Зачастую наша желанная судьба уготована совершенно другим людям, — она загадочно улыбнулась и распахнула наконец платок, в который куталась все это время, демонстрируя платье: то самое, темно-синее в белый горох и с белым кружевным воротничком, которое принес ей Рихард. Как знал, ублюдок фашистский. — Узнаешь платье? Парень отреагировал не сразу, первые пару мгновений он просто яростно раздувал ноздри, бешено ища взглядом, за что бы можно было ухватиться, а когда наконец соизволил взглянуть на нее, то поперхнулся всеми ругательствами, которые вертелись у него на языке. На Анастасии было платье Оксаны. Его любимой. — Ты… — он пораженно выдохнул, прежде чем собраться с мыслями и силами и взреветь во все горло: — Откуда оно у тебя?! — Рихард дал, — спокойно сказала Анастасия, словно невзначай упоминала о соседе, который угостил ее яблоками. — После того как приказал ее расстрелять. Для Анастасии стоило огромных усилий не облизаться, смакуя физически ощутимое опустошение, которое в один миг накрыло парня перед ней. Он замер, не в силах пошевелиться, а, следовательно, перестал так стремительно тонуть, так что Анастасия решила подлить масло в огонь. — Скорее всего ее пытали, возможно, даже пустили по кругу, — сказала она в притворном сожалении. — В этом есть и доля моей вины, каюсь, я обычно молчалива, но в тот день, когда он пришел в деревню — раненый и злой, как стадо чертей, на партизан — я была непривычно разговорчива, — мурлыкнула Анастасия, слегка прищурив глаза, как довольная кошка на солнышке, и тут же молниеносно отступила на шаг назад, когда разбитый горем и отчаянием Славка, позабыв всякую осторожность, рванулся вперед, пытаясь ухватиться за край платья рукой, то ли чтобы сорвать с тела этой дряни последнюю память о любимой, то ли чтобы утянуть проклятую сволочь за собой. В том, что Анастасия говорила правду, он не сомневался. По доброй воле Оксана ни за что бы не отдала этой дряни свое любимое платье. Решение было горячим и опрометчивым — из-за резкого движения, он мгновенно провалился по пояс. — Мразь… — прошипел он в бессильной злобе, ударяя кулаком по поверхности болота. — Это все ты, немецкая блядь, это все из-за тебя! — Ну, отчего же? Я ведь сказала, что в ее смерти лишь доля моей вины, вторая половина — целиком и полностью на тебе, — Анастасия присела перед ним на корточки, чтобы ее тихий голос был отчетливо различим за его натужным пыхтением. — Не пойди ты в партизаны, она бы сейчас не кормила свиней. Это сейчас не оговорка, ее не дали никому похоронить, а бросили свиньям на корм, — тут уже Анастасия немного привирала, она не знала, что случилось с телом, но слишком уж велик был соблазн вгрызться побольнее в него сейчас, что она не отказала себе в удовольствии. — Ты всегда был таким. Заводилой с горячей головой, готовым первым ввязаться в любую авантюру или самому придумать что-нибудь этакое… Помнишь, как ты подшутил со мной на этом самом болоте? — Ты сейчас серьезно? — неверяще спросил он после минутного молчания. — Серьезно до сих пор лелеешь старые обиды? Когда у нас война?! Война, мать твою! Мы были детьми! Глупыми придуравошными детьми! Да забудь ты уже об этом! — Да я бы с радостью, — весело фыркнула Анастасия, разводя руками, — но вы же, сука, постоянно мне об этом напоминали! Постоянно напоминали мне о том, что я дочь предателей родины, а потом еще придумали новую кличку! Панночка, блять! Она расхохоталась, и, на удивление, в ее смехе не было злобы — он действительно был веселым, словно эта шутка ей действительно нравилась, а не была пугающим напоминанием о том, как ее чуть не похоронили заживо, посчитав мертвой. Это случилось в тот самый август, когда листья на краю леса начинали уже чуть желтеть, но солнце ещё палило по-летнему, обманчиво обещая бесконечные каникулы и беззаботность. Анастасии было тогда всего восемь, может быть, девять лет — не тот возраст, когда по-настоящему понимаешь, что такое зло, но уже вполне достаточно, чтобы почувствовать на себе вес чужого презрения. Она приехала в деревню с бабушкой после того, как родителей — известных московских биологов — больше не стало. Что именно с ними случилось, никто толком не знал: кто-то говорил, что их забрали за связь с американцами, кто-то шептал, что они выступили против партии, а кто-то — и таких было особенно много — с отстранённым равнодушием утверждал, что всё было справедливо. Впрочем, детям не нужны были доказательства — им хватило самого клейма: «дочь предателей». А значит, чужая. А значит — добыча. Она стояла особняком: говорила правильно, носила городскую одежду и держалась так, будто всё вокруг — только временная остановка между двумя лекциями, словно лето закончится и все будет как прежде. Даже свои страхи она формулировала с научной строгостью, а когда однажды вечером зашла речь о болотной кикиморе, скептически сморщила нос и заявила с явной уверенностью, что это «ненаучно и абсурдно», потому что никакие старушечьи суеверия не выдерживают критики биологического анализа. Дети переглянулись — и сговорились без слов. На следующий день они пригласили её «на экскурсию», сказали, что покажут нечто необычное — тайное место, где никто из взрослых не бывал. Анастасия, не подозревая подвоха, пошла с ними, сдерживая улыбку: было в этом что-то почти трогательное, как в попытке пугать привидениями того, кто всерьёз читает Дарвина. Они долго петляли по лесу, вели её всё глубже и глубже, пока воздух не стал сырее, а тропинки не начали исчезать под мхом и гнилыми корнями. — Вот тут, — сказал один, нарочно понижая голос, — живёт она. Кикимора. Если постоять тихо, можно услышать, как она дышит под мхом. — Это глупо, — с усталым раздражением отозвалась Настя. — Это всего лишь капиллярный воздух в торфяных слоях. И вообще, вы всё выдумали. — Боишься? — спросил другой, ухмыляясь. — Просто боишься. Не хочешь в болото — значит, правда веришь, что она там. И они смотрели на неё с тем жестоким восторгом, который бывает только у детей, уверенных в своей безнаказанности и не понимающих, где игра заканчивается. Анастасия, не желая уступать, шагнула вперёд — и сразу же провалилась одной ногой в вязкую, холодную трясину. Сделала резкое движение — и вторая нога ушла следом. В панике она стала метаться, как пойманное животное, пытаясь вырваться, цепляясь за воздух и осыпающиеся комки мха, но чем больше старалась, тем глубже погружалась: жидкая чёрная земля обнимала её медленно и плотно, с какой-то пугающей нежностью. — Помогите! — наконец закричала она, впервые по-настоящему испугавшись. — Эй! Нет! Я не хочу! Мне страшно! Но дети, услышав её крик, испугались не меньше. Никто из них не рассчитывал, что всё зайдёт так далеко. Кто-то взвизгнул, кто-то выругался, и в следующую секунду — они побежали, сломя голову, даже не обернувшись. Их шаги быстро затихли в чащобе, и Анастасия осталась одна, застывшая в безмолвной трясине, среди слепней, кочек и пугливых дыханий болотных птиц, впервые по-настоящему поняв, что такое одиночество. И может быть, именно тогда, в тот день, когда солнце всё ещё светило, а под ногами уже тянули ко дну чёрные пальцы болота, что-то в ней переломилось — навсегда. Она кричала долго, сорванным голосом, врывая воздух в лёгкие, будто каждое «помогите» — последний глоток перед погружением. Её руки дрожали, испачканные в болотной жиже, ногти ломались о стебли, о коряги, в отчаянной попытке зацепиться хоть за что-то. Липкая грязь уже добралась до талии, забираясь под одежду, стягивая её, как чья-то злобная, хищная хватка. Но деревья молчали, птицы умолкли, и казалось, что всё живое вокруг затаилось, наблюдая за её медленным исчезновением. — Эй! Я не могу выбраться! Это не смешно! Вернитесь! Пожалуйста! Она не хотела плакать. Это было бы слишком предсказуемо — для девочки, выросшей среди книг, стеклянных лабораторий и тихих разговоров в кабинетах. Но слёзы всё равно потекли, растворяясь в грязи, смешиваясь с потом и страхом. Тело дрожало от холода, но холод был не в воде — он жил в осознании того, что её действительно бросили. Нарочно. Из зависти, из глупой, ничем не обоснованной, ненависти. И среди всех лиц, промелькнувших в памяти — мальчишечьих, весёлых, жестоких, испуганных — одно всплыло яснее других. Славка. Он был тогда самым старшим среди них, чуть за двенадцать, и именно он, помнится, затеял всю эту кампанию, глядя на неё с каким-то презрительным азартом. Это он обвёл пальцем по воздуху, будто рисуя карту, и уверенным голосом сообщил: — Болото не любит лжи. Если она говорит, что кикимор нет — пусть сама и проверит. Он не кричал на неё, не толкал, не угрожал. Его жестокость была куда тоньше — она пряталась в словах, в улыбке, в том, как он смотрел, сложив руки за спиной, будто командир, посылающий кого-то в разведку. Остальные, как щенки, подхватили — им было важно, чтобы он одобрил, засмеялся, кивнул. А он кивал. И, когда она ступила первой в зыбкую тропу, он ни на мгновение не отвёл взгляда, будто хотел запомнить, как именно она начнёт тонуть. И сейчас была ее очередь. Славка метался в трясине, вырываясь, срывая ногтями мох, вполголоса чертыхаясь, — но всё бесполезно. Его левая рука бессильно скользила по жидкой грязи, а правая, перебитая, вялая, висела бесполезным грузом. Он увяз уже почти по пояс, торс напрягался, выгибался — в тщетной попытке выбраться. В глазах стояла злая, тупая ярость, но лицо его бледнело, как у зверя, пойманного в капкан. Он знал — времени осталось немного. Анастасия смотрела. Молча. Не моргала. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, пятнами ложился на её лицо, едва высветляя скупо сжатые губы и чуть прищуренные глаза. Она не двигалась — стояла на твёрдом участке земли, как на помосте. И в этой неподвижности было что-то тревожное, почти нечеловеческое: будто не она стояла, а та самая пресловутая Кикимора из старых языческих сказок смотрела на то, как его жадно втягивает болото. Он с трудом глотнул воздух, жижу уже подбирало к грудной клетке, цеплялось за ребра, как мокрое одеяло, стягивающее дыхание. Лицо его побелело, но глаза, всё ещё цепкие, полные злобы и отчаянной решимости, вскинулись к ней. — Как ты… как ты выбралась тогда? — выдохнул он, и в голосе больше не было угрозы, только сдавленный интерес, растущий из страха. Умирать в тишине — запредельно страшно. Анастасия не сразу ответила. Стояла, глядя куда-то поверх его головы — будто вспоминала не событие, а схему, сложную и холодную, начерченную давно, где-то внутри неё. — Я кричала, — сказала наконец. — После того, как вы… убежали, я кричала. Орала. Звала на помощь. Пока не сорвала голос. Она присела снова, как раньше, но теперь её голос стал чуть мягче — не потому, что жалела, а потому что сама всё ещё несла тот страх, закопанный глубоко. — Я ушла почти по грудь. Руки уже свело. Думала — всё. Болото берёт. Медленно. Не как в книгах — без пузырей, без шума. Просто тянет, как будто гладит снизу. Как мать, только не живая. Она выдохнула, взгляд стал чуть рассеянным. — А потом я за что-то ухватилась, почти не дышала, когда тянулась. Пальцы соскальзывали, мох был мокрый. Но я зацепилась. Подтянулась. Не резко, медленно. Так, чтобы не утонуть с головой. Я вспомнила, как папа рассказывал — давление массы тела на поверхность, нужно распределить. Я легла. Лицом вниз. Вся в грязи. Но не утонула. Ну, а дальше ты знаешь. Одному богу известно, сколько я там пролежала в той холодной воде, пока меня не кинулись искать и не нашли, впавшей в анабиоз… или в летаргию — до сих пор не знаю, что это было — и вы все не решили, что я умерла. Славка слушал, тяжело дыша. Болото уже глотало его по самое плечо, и в глазах вспыхнуло то самое — не страх даже, а осознание. Беспомощное, острое, животное. Анастасия вновь подняла взгляд — не на него, а сквозь него, будто вглубь чего-то более старого, чем болото, и гораздо темнее. — Знаешь… одна вещь не дает мне покоя. — Она выдохнула, и голос ее чуть задрожал, не от страха — от тайны, которую носила в себе слишком долго. — В том месте, где я тогда увязла, там не за что было ухватиться. Я потом туда возвращалась. Уже много лет спустя. Оглядывала каждую кочку, каждый корень. Болото запоминает… если что-то торчало — оно должно было остаться. Но там не было ни коряги, ни сучка. Ничего. Славка лишь мрачно смотрел на неё. — А значит… — Анастасия чуть склонила голову, и в уголках губ появилось то странное выражение, что бывает у людей, вернувшихся с порога и не желающих говорить, что они там видели. — Значит, это было что-то другое. Или кто-то. Она придвинулась ближе. Болото чавкало под ее ногами, как живое. — Когда ты зовёшь на помощь, — сказала она почти шепотом, — ты никогда не знаешь, кто на неё отзовётся. Славка лишь мрачно смотрел на неё, молчал, прикусив губу до крови, будто сам пытался разжевать те слова, что Анастасия разложила перед ним, как карты на столе. Но она вдруг отступила, не резко, не испуганно — будто тень отступила от лица. Резко выдохнула и, вскинув голову, хрипло засмеялась. Смех получился сухой, почти надтреснутый, без радости, но с каким-то злым удовольствием. — Ладно, это всё… лирика, — пожала плечами она, будто сбрасывая наваждение. — Я потом рационально подумала и, действительно, там не могло ничего не быть. Что-то да торчало. Может, какой-то пень. Я была в шоке, могла и не запомнить. Мозг в такие моменты всё делает за тебя. Хочет выжить. Она медленно прошлась рукой вдоль черной кромки воды, задевая пальцами скрюченную ветку багульника. — А вот ты, со своей рукой, — продолжила Анастасия, глядя на него с чуть наклонённой головой, — вряд ли за что-нибудь уцепишься. Особенно если паниковать начнёшь. А ты начнёшь. Все начинают. Она присела на корточки неподалеку, словно наблюдая за ним с позиции хищника, которому уже не нужно спешить. — Сначала поймёшь, что одна нога больше не двигается. Потом — вторая. Будто земля вцепилась в тебя снизу. Потом хлюпнет под животом. Это ещё не страшно. Страшно — когда по грудь. Когда каждая попытка вздохнуть становится тоньше, как будто воздух от тебя уходит. А потом в глаза полезет. В нос. В рот. Ты захлебнёшься не грязью, а тишиной. И вот тогда станет по-настоящему невыносимо… смотреть на это. Она на миг замолчала. Потом продолжила почти ласково: — Но я попробую. Посмотреть. Я ведь обещала, что побуду с тобой. Славка зло заскрипел зубами, выдернув здоровое плечо — но гнилая жижа держала крепче верёвок. Анастасия чуть наклонилась вперёд, как будто собиралась прошептать ему на ухо. — Хотя ты можешь позвать на помощь. Может быть… даже не вслух. Шепотом. Мысленно, как молитву. Кто знает, может, снова кто-то услышит. Кто-то… совсем не тот, кого ты звал. Но кто умеет вытаскивать. Или наоборот — затащить глубже. И тут раздался выстрел. Славка дёрнулся — резким, судорожным движением, будто кто-то с силой дёрнул за невидимую нить. Взгляд у него остался удивлённый, почти детский — как будто он и впрямь не понял, что произошло. Потом тело обмякло, и он медленно осел в жижу, лицом вниз, оставив на воде только едва колыхающееся алое пятно. Анастасия стояла неподвижно. Ветер качнул край её платья, чавкнуло под сапогом, но она даже не вздрогнула. Только медленно — слишком медленно — подняла взгляд, будто ей требовалось усилие, чтобы оторвать его от багровой воды. На краю болот, чуть поодаль, где ещё держалась твёрдая почва, стоял Рихард. Лёгкий дымок поднимался от ствола его пистолета. Он не торопился подойти ближе, как будто сам не до конца верил, что выстрелил. Лицо его было отстранённое, но в глазах пряталось напряжение, как у зверя, не уверенного, бросаться ли вперёд или бежать. Анастасия не знала, как долго он там стоял и смотрел, но она сама смотрела на него долго. Лицо её было спокойным, почти безмолвным, будто выстрел и смерть Славки — лишь ещё одна страница, перевёрнутая без эмоций. Затем она опустила глаза, медленно выдохнула, стряхнула с пальцев болотную грязь и сказала, без тени эмоций в голосе: — Ты подарил ему быструю смерть. И эта быстрая смерть положила начало череде других, гораздо более мучительных и бесчеловечных смертей.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!