Вернутся к фанфику
Часть 5. Страшный человек
1 мая 2025, 17:01— Тогда хотя бы скажи, что связывает тебя и Министра Промышленности СССР.
Анастасия слегка поворачивает голову в его сторону, озадаченно скривившись, словно ее застал врасплох приступ острой зубной боли. Она щурится, верхняя губа слегка приподнимается, словно что-то злое и едкое готово вот-вот вырваться из ее рта, но весь ее яд концентрируется в одном-единственном слове:
— Кого?
— Министра Промышленности СССР, — терпеливо поясняет Михаэль, глубоко вздохнув. Этот вопрос беспокоил его с тех пор, как он пересекся с Сеченовым на той конференции. И, если быть совсем уж откровенным, он немного слукавил, когда сказал жене, что задержался из-за этих злополучных апельсинов — советский учёный тоже приложил руку к его задержке.
— А кто у нас Министр Промышленности СССР? — уточняет она, не скрывая своего раздражения.
— Ты не знаешь? О научных прорывах под его руководством трубит весь мир, как можно не знать такого выдающегося ученого?
— Не слежу за новостями, — она коротко пожимает плечами и затягивается. — И уж прости, но если бы ты знал, насколько мне наплевать на твое горячо любимое научное сообщество, ты бы заплакал.
Михаэль на этот преувеличенно злобный клекот только закатывает глаза. Сейчас Анастасия напоминает ему загнанного в угол зверя, который отчаянно скалился, чтобы к ней никто не смел приблизиться.
— Сеченов Дмитрий Сергеевич, — терпеливо поясняет он. — Неужели ты не разу о нем не слышала? Ладно сейчас тебя ничего не интересует, но раньше? Как я понял, он с детства тебя знает. Постарайся вспомнить.
— С чего ты это взял? — на этот раз Анастасия хмурится уже по-настоящему. Свое детство она давно уже похоронила и не ожидала того, что мертвецы так внезапно восстанут из могилы и начнут ее преследовать спустя столько лет.
— Международные научные конференции — это не просто способ поделиться научными открытиями, но ещё и возможность наладить контакт между странами после непростой политической ситуации в мире, — вновь мягко поясняет Михаэль, словно говорит с ребенком. — У нас был банкет в неформальной обстановке, завязалась светская беседа, как это обычно бывает, слово за слово, и вот он едва ли роняет бокал, когда видит фото моей прекрасной жены.
— Я настолько красивая или настолько страшная, что вызвала такую реакцию? — в голосе Анастасии сквозит едва уловимый сарказм, и Михаэль воспринимает это как хороший знак. Если она проявляет хоть какие-то эмоции, значит, она действительно заинтересована.
— Ты настолько знакомая, — коротко отвечает Михаэль, боясь спугнуть жену неуместными и ненужными ей сейчас комплиментами. — Он сразу тебя узнал, и я, если честно, не знаю, скольких трудов ему стоило не растерять всю свою выдержку и не начать расспрашивать о тебе прямо там при всех.
— Да как он мог меня узнать? — раздражённо цокает языком Анастасия. — Ты же сказал, что он знает меня с детства, а внешность людей, если ты не заметил, с возрастом имеет свойство меняться.
— У тебя очень примечательная родинка над верхней губой и, к тому же… — Михаэль слегка мнется, прежде чем продолжить, — он сгенерировал твою приблизительную внешность из детского фото.
— Либо он одержимый маньяк, — медленно говорит девушка свое самое очевидное предположение, а затем продолжает таким тоном, словно вторая ее догадка совершенно невозможная и глупая, — либо я была ему очень уж дорога.
— Возможно, оба варианта, — серьезно говорит Михаэль, — потому что он предложил мне должность на его Предприятии с полным обеспечением. Разумеется, мне немного обидно, что такую работу мне предложили не столько из-за моих способностей и достижений, сколько из-за наличия у меня фальшивого свидетельства о браке с тобой, но все же, согласись, такую возможность грех упускать.
Михаэль пытается разбавить серьезность предстоящего разговора шуткой, но все его попытки проходят мимо Анастасии, которая нервно покусывает губу и вертит между пальцами истлевший окурок сигареты.
— И что ты ему ответил?
— Я сказал, что мне нужно обговорить это с тобой. Переезд в другую страну — это серьезное решение, особенно когда ты отвечаешь не только за себя. Особенно учитывая, что это за страна и наше с тобой прошлое.
Молчание повисает в воздухе, как лезвие гильотины над головой. Михаэль чувствует себя не в своей тарелке, он хотел, чтобы этот разговор состоялся у них в менее напряжённой обстановке, чтобы не беспокоить психику его и так нестабильной жены, но получилось, как получилось. Анастасия же напротив, неожиданно расслабляется. В ее голове все становится на свои места: Михаэль всегда был прагматиком и перестраховщиком, это естественно, что он не дал ответ сразу. Это естественно, что он так настойчиво хочет узнать о ее прошлом и связи с этим Сеченовым, потому что это может повлечь за собой потенциальные проблемы, если всплывет что-то сомнительное. Это естественно, что он так эмоционально отреагировал на ее попытку самоубийства, потом что мог потерять билет на Предприятие в лице своей жены.
«Сплошная прагматика и холодный расчет. Он беспокоится о себе, а не обо мне. Никаких чувств, у него нет ко мне никаких чувств,» — убеждает себя Анастасия, потому что ей так проще. Проще не замечать очевидного, и гиперболизировать худшее в человеке, чтобы не испытывать потом сожалений от того, как ты с ним поступил.
— И ещё я подумал, что, возможно, тебе станет немного лучше в родной стране, — шепотом говорит Михаэль, не выдержав душащей его тишины. — Ты никогда не думала о том, чтобы вернуться на родину?
Анастасия прикуривает новую сигарету и зябко ёжится.
— Никогда не пылала чувством патриотизма, — её голос снова лишен всяких эмоций, а тон ровный, как кардиограмма у трупа. — И сейчас я думаю о твоём Сеченове, не мешай вспоминать.
Михаэль тяжело вздыхает и устало смотрит на свою безэмоциональную жену, на ее сгорбленную тонкую фигуру, на слегка подрагивающие пальцы, в которых зажата сигарета. Он правда хочет ей помочь, но с каждым днём в нем все больше и больше крепнет пугающая уверенность в том, что пациент скорее мертв, чем жив; и ему от этого осознания невыносимо тяжело — и как врачу, и как мужчине.
Как лечить человека, который отказывается признаваться, что у него болит?
Анастасия на него никак не реагирует, не льнет к нему, но и не отталкивает — она слишком погружена в глубины собственной памяти, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.
Сеченов-Сеченов-Сеченов.
Ей не нравится его фамилия. Если быстро произносить, то буквы сливаются и становится похоже на щелчок огнива, высекающий искры, и треск с которым вспыхивает серная головка спички. Анастасие не нравится огонь. Ей и курить-то не особо нравится, потому что запах дыма пробуждает не самые хорошие воспоминания, но она уже не может от них отказаться, потому что привычка — вторая натура. Ей и Михаэль-то не особо нравится, но она продолжает с ним жить, потому что просто привыкла. К его жестам, говору, манерам, запаху…
От Михаэля не пахнет ничем конкретным. Он словно хамелеон, но маскируется не только посредством смены внешности, имени и акцента, а ещё и практически полностью лишает себя запаха, чтобы хищники не пошли по его следу. Все, что от него можно почувствовать, — это свежесть с едва уловимой ноткой цитруса и лёгкой терпкостью древесной коры. Ненавязчивый запах, и Анастасия ужасно желает, чтобы его интерес к ней был таким же ненавязчивым, чтобы он прекратил играть в чудо-доктора и пытаться поднять из могилы полуразложившийся труп, который по-хорошему следовало кремировать во избежание.
Анастасия кривит губы в мимолётной усмешке. Если бы ее тогда сожгли всем было бы лучше. И ей же в первую очередь.
Сигаретный дым дерет гортань, оставляет горький привкус на языке, что хочется маргинально сплюнуть на пол вязкую ядовитую слюну; иногда попадает в глаза, заставляя их слезиться.
От Рихарда пахло дымом. А ещё порохом и смертью.
Ей нравился этот запах. Потому что он перекрывал ее собственный гнилостно-сладкий флер медленного разложения.
Возможно, именно поэтому она и курит. В отличие от Михаэля, у нее нет такой развитой способности к мимикрии и нужно хоть как-то маскироваться. А, возможно, потому что этот запах хоть немного, но напоминает ей о нем. Чертовом фашистском ублюдке.
Люди недооценивают силу запаха. Аромат проникает в самую глубину, прямо в сердце, и там выносит категорическое суждение о симпатии и презрении, об отвращении и влечении, о любви и ненависти.
От Сеченова пахло медицинским силиконом и грецкими орехами.
Она, совсем еще ребенок, сидела на его коленях, вцепившись тонкими пальчиками в складки его старого, слегка потертого пиджака. На широкой мужской ладони лежал разломанный грецкий орех — коричневая скорлупа, похожая на миниатюрный череп, обнажала извилистые ядрышки, будто выточенные самой природой по образу человеческого мозга.
— Смотри, Настюш, — голос молодого ученого, прозвучал над ее головой, теплый и чуть взволнованный, как будто он открывал ей великую тайну. Его пальцы осторожно разделили перегородки, обнажая половинки. — Видишь эти бороздки, эти извилины? Грецкий орех — удивительное творение природы. Он почти точная копия нашего мозга, даже полушария есть, а между ними — мозолистое тело. — Он повертел орех перед ее глазами, и свет от лампы падал на него, подчеркивая каждый рельеф.
Настя широко раскрыла глаза, впитывая его слова. Ее тонкие брови слегка сдвинулись, будто она пыталась представить, как там, внутри ее головы, тоже прячется что-то похожее.
— И наверное, поэтому он так полезен, — продолжал Сеченов, улыбаясь ее сосредоточенности. — Природа сама дает нам подсказки. Вот, попробуй. — Он протянул ей кусочек ядра, и она осторожно взяла его пухлыми губами.
В этот момент дверь кабинета скрипнула, и на пороге появился высокий мужчина с легкой небритостью и добрыми, чуть насмешливыми голубыми глазами.
— Опять грузишь ребенка теориями, ДимСергеич? — засмеялся отец Насти, Андрей, снимая очки и протирая их платком. — Хоть бы сначала накормил, а то на пустой желудок информация плохо усваивается.
Сеченов рассмеялся, слегка смутившись, и потрепал Настю по голове.
— Видишь ли, коллега, — парировал он, — все в нашей жизни можно превратить в научное наблюдение.
— Ну уж нет, — Андрей подошел и, взяв дочь на руки, подбросил вверх, заставив ее звонко захихикать. — Сначала — орехи, потом — лекции. А то еще скажешь, что фасоль похожа на почки, и вовсе запугаешь бедную девочку анатомией за обедом.
Сеченов покачал головой, но в глазах его светилась добрая усмешка. Настя же, теперь уже сидя на руках у отца, снова потянулась к орехам, а заодно и к дяде Диме.
Анастасия жмурится, пытаясь отогнать накатывающую волну боли. Отец. Нет, не сейчас. Нельзя. Слишком остро, слишком навязчиво — стоит лишь на миг позволить себе вспомнить его улыбку, его тёплые руки, поднимающие её высоко-высоко, как тут же накатывает осознание: его больше нет. И никогда не будет.
О Сеченове же память выдает лишь обрывки, словно сквозь плотный, непроглядный туман. Лица не разглядеть, голоса не расслышать. И только одно всплывает с пугающей чёткостью, потому что таково уж свойство человеческой психики — лучше запоминать лишь самое худшее.
Настя жалась к бабушке, цепко вцепившись пальчиками в складки её строгой шерстяной юбки. Она никогда не видела бабушку такой — глаза горели холодным гневом, губы были сжаты в тонкую белую ниточку, а всегда прямая, горделивая осанка теперь выдавала едва сдерживаемую ярость.
Дядя Дима стоял напротив, бледный, растерянный. Его обычно уверенные руки беспомощно повисли в воздухе, будто он не знал, куда их деть. Он что-то говорил, тихо, быстро, но бабушка не слушала — или не хотела слушать.
И вдруг раздался резкий звук, от которого Настя вздрогнула: звонкая, смачная пощёчина. Бабушкина ладонь ударила с такой силой, что Сеченов пошатнулся, а Настя зажмурилась, чувствуя, как у неё внутри всё сжалось от страха.
— Вы страшный человек, Сеченов, — проговорила бабушка, и её всегда мягкий голос сейчас прозвучал, как лёд.
Настя не понимала, о чём они спорили, но она слышала, как дрожало бабушкино дыхание, видела, как дядя Дима медленно поднёс руку к покрасневшей щеке, и в его глазах читалось не боль, а что-то гораздо хуже: стыд. И что-то отдаленно напоминающие страх.
Бабушка резко развернулась, и Настя, всё ещё прижавшаяся к ней, едва успела удержаться, чтобы не упасть. Они ушли, оставив Сеченова стоять одного в полумраке кабинета. Настя боялась оглянуться, но в последний момент всё же увидела — он опустился в кресло, закрыл лицо руками, и его плечи беззвучно вздрогнули.
А бабушка шла быстро, почти бежала, и её пальцы так сильно сжимали Настино плечо, что было больно. Но девочка молчала. Потому что впервые в жизни поняла: есть вещи, после которых уже ничего не будет по-прежнему.
— Нет, — Анастасия в притворном сожалении качает головой и наконец переводит взгляд на Михаэля. — Все как в тумане. Помню лишь то, что он был другом моих родителей, а так… Ничего не откликается.
Она молчит ещё несколько мгновений, кусая пересохшие губы, словно что-то обдумывает, а затем наконец продолжает:
— Они были довольно близки, твой Сеченов и мой отец, так что… — она неуверенно смотрит Михаэлю прямо в глаза. — Я была бы рада встретиться с ним и пообщаться.
Анастасия задумчиво тушит очередной окурок о лист бумаги с одним из своих рисунков, так что половина лица изображённого на нем мужчины превращается в уродливый ожог.
Страшный человек, да?
Что ж, посмотрим, кто из них страшнее.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!