Глава I. У церкви

Деревня Уиллоу-Крик, штат Мэн, 3 марта 1860 года Зима не торопилась отступать. Снег лежал толстым, влажным ковром, подтаивая лишь у основания деревьев, где тёмные стволы поглощали скудное весеннее солнце. Воздух был свеж, терпкий, и пах дымом из труб, смолой и чем-то ещё — тем, что невозможно описать, но легко почувствовать: ожиданием перемен. Церковь святого Илии стояла на пригорке у самого края деревни. Каменные стены, покрытые инеем, казались ещё более суровыми на фоне молчаливых елей. Колокол давно не звонил — пастор был стар и почти не выходил на улицу после смерти супруги. Народ приходил лишь по воскресеньям, молча усаживался на скамьи, а потом так же молча расходился. На ступенях церкви что-то лежало. Чёрный ворон, присевший на крест, каркнул и вспорхнул, когда рядом прошёл старик, тащивший сани. Он остановился, прищурился, глянул под ноги — и замер. Пелёнки. Детские пелёнки. А внутри — лицо. — Господи Боже… Он упал на колени, оставив санки, и осторожно приподнял свёрток. Младенец, удивительно тихий, смотрел на него огромными серыми глазами, будто уже знал, что происходит. Старик перекрестился, огляделся — никого. Только снег, церковь и небо. Мальчика назвали Томасом. Не по святцам — но в честь первого из апостолов, кто усомнился, а потом уверовал. Ибо его появление было столь же невероятным, как и само чудо. Пастор Илайджа Мортон, высокий, седовласый, с лицом уставшего пророка, принял его в церковную опеку, хоть и понимал: ребёнку нужна семья, а не каменные стены и запах воска. По деревне поползли слухи. Кто-то шептал, что это плод греха — может, дочь кузнеца, та самая, что два года назад ушла к цыганам? Другие говорили, что мальчик — наказание за прошлогоднюю засуху, за угодья, проданные богатым спекулянтам. Но все замолкали, стоило лишь взглянуть в эти глаза — спокойные, внимательные, не по-детски серьёзные. На третью неделю Томаса забрали Куперы. Уильям Купер был фермером, вдовцом. С сорока восьми годами за плечами, с руками, потрескавшимися от работы и взглядом, в котором читалось столько же печали, сколько и смирения. У него была сестра — мисс Грейс, женщина с жёстким подбородком и сердцем, способным растопить только детский плач. — Господь сам привёл его к нам, — сказала она, когда увидела младенца. — И мы примем его, как своих. Ферма Куперов стояла в пяти милях от деревни. Дом деревянный, со скрипучими полами, камином, над которым висела старая Библия, и вышитым полотном с надписью: «Не отрекайся от того, кого тебе послал Господь». Грейс вышила его в день похорон матери. Томаса нарекли Томасом Купером. Он рос на молоке, овсянке и тёплых руках Грейс. Он не плакал по ночам, не капризничал, ел всё, что давали, и быстро пошёл на ноги. В два года он уже уверенно держался в седле на старой пони Мейбел. В три — знал наизусть десять заповедей. В четыре — мог читать по слогам псалмы, сидя у камина. — Он будто не ребёнок, а книга, что сама себя читает, — говорила Грейс, гладая ему волосы. Но даже она иногда замечала: мальчик подолгу смотрит в окно. Особенно ночью. Глаза — те самые, серые, серьёзные — никогда не моргали, когда он глядел в темноту, будто ждал чего-то. Пастор Мортон навещал их каждое воскресенье. Он был доволен. Томас не только знал Писание, но и задавал вопросы, на которые не всякий взрослый рискнул бы подумать. — Почему Авраам принёс в жертву сына, если Бог сам знал, что остановит его? — Почему Бог создал дьявола, если знал, что тот восстанет? — Почему Бог не остановил потоп, если Он милосерден? Мортон всегда улыбался и отвечал. Сначала с лёгкостью, потом — с осторожностью, а однажды — с тревогой. — Вопросы — это путь к вере, — сказал он Куперу после одной из таких бесед. — Но иногда... путь слишком крут, и ноги слабеют. — Томас силён, — отозвался Уильям. — И он добр. Не обижает ни людей, ни зверей. — Я верю. Но следите за ним, брат мой. Не всякая мудрость — благо. Иногда она яд, если пить её слишком рано. В восемь лет Томас нашёл на чердаке старый компас. Игла была сломана, но он долго держал его в руке, потом спросил: — А как узнать, куда идти, если нет сторон света? — Надо идти за сердцем, — сказал Купер, — или за Богом. — А если Бог — внутри? — спросил мальчик. Уильям не знал, что ответить. Только потрепал по плечу. В деревне его любили. Он не был особенно разговорчив, но с каждым говорил так, будто знает человека давно. Старики чувствовали себя рядом с ним спокойно. Лошади не пугались, даже когда он заходил в стойло в бурю. Собаки лизали руки. Младенцы — тянулись к нему. Но был один случай, о котором вспоминали неохотно. Зимой, когда Томасу исполнилось девять, утонула Сара Дженкинс, дочь мясника. Провалился лёд, никто не успел. На похоронах мальчик стоял молча, рядом с гробом, и смотрел, как его опускают в землю. После — не сказал ни слова три дня. — Он взял за правило молчать, как будто что-то понял, — сказала Грейс. — Но не говорит. — Внутри него — буря, — отозвался пастор. — Но он научился держать её при себе. Весна пришла поздно. Снег сошёл только к концу апреля, и земля пахла прелыми листьями и тишиной. Томас сидел у крыльца, глядя на небо. Он вытянул руку. Над ней, в воздухе, кружился мотылёк. — Грейс, — позвал он. — Почему всё живое умирает? Она вышла, вытерла руки о фартук, села рядом. — Потому что так устроен мир. Иначе не было бы смысла в рождении. — А если бы кто-то родился, чтобы жить вечно? — Тогда он был бы не человеком. Он кивнул. А потом добавил: — Или больше, чем человек. В тот год его признали лучшим учеником в школе. Учительница мисс Роуз писала в отчётах: «Я никогда не видела ребёнка с такой памятью и вниманием. Он, кажется, не просто читает книги, а проживает их». К осени 1870 года Томасу исполнилось десять. Именно тогда в деревне началось странное In tenebris natus, parvulus, incertus, Clamorem auribus, silentium desertus. Parens accepit, amor subdole latet, Mysterium nascitur, ignis sub tegmine ardet. (В тьме рожден, ребёнок сомнительный, Крики ушей, пустота безмолвная. Приёмная семья, скрыта любовь, Рождается тайна, пламя под покровом.)