Глава II. Пёс

Уиллоу-Крик, осень 1870 года Сентябрь пришёл неожиданно холодным. Листья срывались с деревьев, словно сбрасывая воспоминания, и кружили в воздухе с шелестом, похожим на шёпот. Утро было особенно хрупким: иней покрывал траву, а дыхание превращалось в пар. Жители деревни спешили закончить работы до первых снегов — скот был угрюм, урожай скуден, но никто не жаловался. Все чувствовали, что осень в этом году — как предвестие чего-то, чего нельзя назвать. А в доме Куперов царило спокойствие. Томас стал ещё тише. Он больше не бегал, не смеялся, не задавал бесконечных вопросов. Он читал. И смотрел. Особенно — в лес, за полями. Иногда Грейс просыпалась ночью и видела, как он стоит у окна, босой, в одной рубашке, будто ждёт кого-то. Или — слушает. — Томас, ты чего не спишь? — Слушаю, — говорил он. — Что? Он долго молчал, а потом тихо отвечал: — Тишину. На третий день сентября к Куперам прибился пёс. Чёрный, с лоскутной шерстью, похожий на помесь лайки и кого-то дьявольски упрямого. Он пришёл со стороны болота, где редко ходили даже охотники. Был тощий, с обломанным ухом и шрамом на боку, но в глазах у него была воля, которая пугала. Грейс хотела его прогнать — собака не подпускала к себе, скалилась, не ела хлеб, но ела сырое мясо. Уильям же пожал плечами: — Пришёл — значит, судьба. Пусть живёт. Может, и дом наш сторожить будет. Пёс выбрал себе местом старую веранду. Спал под лавкой, днём шатался по округе, а по ночам выл. Вывыл так, что дрожали стёкла. Томас поначалу игнорировал его. Потом — начал наблюдать. Один раз он вышел на крыльцо, сел рядом и просто сидел. Час. Другой. Пёс рычал, потом замолчал. А потом — они смотрели друг на друга долго, будто выясняя, кто кого сильнее. На четвёртый день Томас сказал: — Он меня не любит. — Глупости, — ответила Грейс. — Он просто дикий. Пёс и всё. — Он знает, кто я. — Кто ты? Томас улыбнулся. Очень спокойно. — Просто мальчик. А он — просто пёс. Только он не верит. С тех пор между ними началось что-то странное. Пёс не подпускал Томаса к еде. Ворчал, когда он проходил мимо. Однажды даже укусил за сапог — не до крови, но с яростью. Томас не закричал. Он даже не вздрогнул. Только посмотрел — в упор, в глаза. Пёс отступил. Но не убежал. — Томас, будь осторожен, — сказал Уильям. — Если он снова нападёт — пристрелю. — Не нужно, — спокойно ответил мальчик. — Я сам. В пятницу, на закате, Томас ушёл за дровами. Лес начинался сразу за огородом, густой и сырой. Грейс заметила, что он не вернулся, когда стемнело. — Уильям, он всё ещё там. — Может, просто заблудился. — Он никогда не блуждал. Ты же знаешь. Они вышли с фонарями, звали, кричали. Без ответа. И тут — вой. Не псовой, не деревенской — первобытный, злой, из глубины лёгких и чего-то другого. Вой, который заставил Грейс вцепиться в рукав брата, а того — стиснуть зубы. Они нашли Томаса в полчасе пути, на поляне. Он стоял, держал топор в руке. Перед ним — тело. Мёртвый чёрный пёс. Голова — расколота. Глаза — открыты. — Господи милостивый… — прошептала Грейс. — Он напал? — спросил Уильям. — Да, — ответил Томас. Без дрожи. Без испуга. — Он ждал. Я знал. Он смотрел мне в глаза, и я понял. Ему не место среди нас. — Это был просто зверь… — Нет, — мягко, почти ласково сказал Томас. — Он не просто зверь. Он был… чем-то старым. Как будто помнил меня, но не мог сказать. Поэтому — пытался укусить. Убить. Но я его опередил. После этого в деревне начали шептаться. Люди не любят, когда дети убивают. Даже если — в самообороне. — Он странный, — говорили на завалинках. — Спокойный. Чересчур спокойный. — Слишком умный для своего возраста. И холодный. — А глаза у него… такие, как у ворона. Смотрят сквозь. Пастор Мортон приехал в воскресенье. Томас сидел на скамье в церкви, слушал проповедь. Не моргал. После службы Мортон попросил его поговорить. — Томас, ты в порядке? — Да, сэр. — То, что случилось с собакой… это было страшно. Ты испугался? — Нет. — Почему? — Потому что я чувствовал, что он должен умереть. — Мы не имеем права решать такие вещи, сын мой. — А если мы знаем, что должны? А если сердце говорит, а разум — слушает? Мортон посмотрел в эти глаза и впервые в жизни почувствовал… не страх. Нет. Что-то другое. Что-то, похожее на тень. Как будто в комнате вдруг стало на два градуса холоднее. Он не сказал об этом никому. Потом начали умирать животные. Сначала — куры в соседнем дворе. Потом — лисица, найденная с вывернутой шеей. Потом — жеребёнок, задушенный прямо в хлеву. — Это волк, — решили в деревне. — Или рысь. Но никто не видел следов. И никто не слышал, чтобы кто-то выл. Только Томас — всё так же ходил по дому, читал, смотрел в окно. — Ты знаешь, что это? — спросила как-то Грейс. Он кивнул. — Но ты не скажешь? — Пока нет. Они ещё не готовы. — Кто? Он улыбнулся. — Все. В октябре пастор Мортон снова пришёл. Сел с Уильямом у печи, налил себе кукурузного виски и долго молчал. Потом спросил: — Ты боишься его? Купер посмотрел в окно. Там, на крыльце, сидел Томас. Руки на коленях. Ветер развевал рубаху. — Я… не знаю, — ответил Уильям. — Он — мой сын. Но он… — Не как другие? — Именно. Пастор кивнул. — В этом мире есть дети, которым суждено стать чем-то большим. И дети, которым суждено… не стать. Вопрос в том — что именно он. — Он добрый, — сказал Уильям. — Он читает Писание. Он не врет. Не ворует. Он никогда не ударил человека. — Кроме пса. — Пёс — не человек. — Иногда звери чувствуют то, что людям недоступно. Молчание. — Он не ваш, — прошептал пастор. — Он — чей-то ещё. И этот кто-то однажды придёт. Уильям не ответил. Однажды ночью Грейс проснулась. Что-то её тревожило. Она вышла из спальни — и услышала. Голос. Тихий, как шелест травы. Он шёл из комнаты Томаса. Она подкралась. Дверь была приоткрыта. Внутри — мальчик сидел на полу. Около него — свеча. На стене — его тень. Только тень была не его. Она была выше. Длиннее. И двигалась иначе. — Томас? — прошептала она. Он обернулся. Улыбнулся. — Всё хорошо, тётя. Я просто… учусь. — Чему? — Слушать. Они говорят со мной. — Кто? Он подумал. А потом сказал: — Те, кто был до. Наутро всё было, как обычно. Томас кормил кур, читал у камина, чистил бурёнку. Но в доме — стало тихо. Очень тихо. И собаки больше не лаяли. Feles moritur, silentium obumbra, Infans ignis, silet in penumbra. Furor nascitur, mors subter manet, Tenebrae crescunt, lux non manet. (Кошка умирает, тишина во тьме, Ребёнок — огонь, молчит в полумраке. Ярость рождается, смерть под рукой, Тьма растёт, свет исчезает.)