Глава III. Стеклянные глаза

Уиллоу-Крик, ноябрь 1870 года Скоро должен был выпасть первый снег, но небо упорно держалось серым. Хмурым, ровным. Воздух стоял неподвижно. Ни ветра, ни птиц. Лишь редкие звуки шагов по утоптанной земле, да лай старого пса у лавки Питерсона. Люди замечали перемены. Не в погоде — в себе. Раньше в Уиллоу-Крике смеялись, спорили, пели. Теперь разговоры стали короче. Взгляды — осторожнее. Улыбки — редкостью. Дети играли меньше, а старики сидели в домах с зашторенными окнами. Казалось, будто что-то незримо склонилось над селением и дышало в каждый затылок. Некоторые говорили — это осень. Другие — Бог гневается. Никто не говорил о Томасе. Но думали. О, думали часто. Он не болел. Никогда. Когда в деревне началась лихорадка — простуда с кашлем и жаром — Томас остался невредим. Даже когда Грейс валялась в постели трое суток с ледяным потом на лбу, он просто сидел рядом и читал ей Библию. Спокойно, ровным голосом. Но почему-то ей становилось… хуже. — Томас, — сказала она однажды, прерываясь на кашель, — не надо. Лучше просто побудь со мной. Он закрыл книгу. — Конечно, тётя. Просто скажи. Он не злился. Не плакал. Не капризничал. Никогда. Но иногда — в моменты, когда он думал, что никто не смотрит, — его лицо менялось. Лоб морщился, словно от боли, глаза стекленели, становились мутно-серыми. Как лёд на луже. И если присмотреться, казалось, что он слушает. Не людей. Что-то… другое. После смерти пса Томаса избегали. Дети просто больше не звали его играть. Матери уводили малышей в сторону. Мужчины смотрели пристально, оценивающе, когда он проходил мимо. Он это знал. Но не реагировал. — Они боятся меня, — как-то сказал он Уильяму, когда они рубили дрова за домом. — Кто? — Все. — Почему ты так думаешь? — Я слышу, как они говорят. Даже когда не говорят вслух. — Ты просто фантазируешь. — Нет, дядя. Просто вы не слушаете правильно. В ту осень, каждый, кто подходил к Томасу, испытывал странное чувство: будто рядом не ребёнок, а… пустота. Тёплая снаружи, но глухая и холодная внутри. Как колодец, в который бросаешь камень — и не слышишь отзвука. Старик Джозеф Миллер, кузнец, однажды по пути из таверны сказал: — Этот мальчишка… он не то чтобы злой. Он хуже. В нём что-то… неправильно устроено. Как будто человека сделали из частей, но забыли душу вставить. Ему никто не ответил. Через два дня Джозефа нашли в мастерской. Он повесился. Записку не оставил. Томас часто гулял один. Особенно — ночью. Он не боялся темноты. Наоборот — будто искал её. Он уходил на болота, в чащу, где не было троп, и возвращался утром, без грязи на ботинках, без усталости. Иногда в его волосах находили семена редких болотных трав, которые не росли ближе чем в трёх милях от деревни. Когда Уильям спросил его, где он бродил, Томас ответил: — Искал. — Что? — Места, где тишина чище. — Зачем тебе тишина? — Она говорит со мной. Громче, чем люди. — А что она говорит? Томас посмотрел ему в глаза. Долго. Слишком долго. И ответил: — Пока не всё. Только части. Но я начинаю понимать. Вечером пятницы пропала лошадь. Пегая кобыла семейства Марлоу. Ушла из стойла, сломала замок, оставила глубокие борозды от подков, которые вели в лес. Через два дня её нашли. Без кожи. Ветви вокруг поляны были обожжены. Земля — как после молнии. — Волк? — спросил шериф. — Волк не режет горло аккуратно, как нож, — ответил ветеринар. — А медведь? — У медведя нет причины снимать шкуру. Или складывать её рядом, как одеяло. Сельчане крестились. Кто-то шептал, что это наказание. Кто-то — что зверь с восточных гор спустился. Но все — снова подумали о мальчике. Он, как обычно, просто сидел на веранде. Смотрел на серое небо. И когда его спросили, не видел ли он чего в ту ночь, просто ответил: — Я спал. Но во сне шёл за ней. — За кем? — За кобылой. — И что было? — Она сама легла. Чтобы не кричать. С тех пор в доме Куперов стали погасать свечи. Сами по себе. Стеклянные окна покрывались испариной, как будто кто-то дышал снаружи. Вещи исчезали. Грейс искала Библию и находила её в подвале, в углу, куда не спускались месяцами. Часы останавливались, но только в комнате Томаса. Стрелки застывали на 3:33 — каждую ночь. Однажды она решила войти к нему после полуночи. Хотела просто посмотреть, спит ли он. Он не спал. Он сидел у кровати, ноги поджал, глаза закрыты. — Томас? Он не реагировал. Тогда она подошла ближе — и вдруг услышала. Голос. Низкий, как гул подземелья. Но рвался из его рта. — Кто… ты… — прошептала она. Он открыл глаза. Они были абсолютно чёрные. И в ту же секунду — вернулись. Голубые. Как всегда. Он улыбнулся. — Я просто читаю про себя, тётя. Не бойся. Наутро Грейс молчала. Она не рассказала Уильяму. Не рассказала пастору. Но стала прятать ножи. Убирать спички. Закрывать окна. — Почему? — спросил муж. Она посмотрела на него и сказала: — Просто предчувствие. Но в душе она знала: это не предчувствие. Это инстинкт. Как у зверя, почувствовавшего хищника. Тем временем Томас всё больше замыкался. Он начал рисовать — углём на дереве, на стенах сарая, на заборах. Рисунки были… странными. Изломанные фигуры. Длинные тени без лиц. Спирали, ведущие в никуда. Один рисунок особенно пугал: огромный круг, в центре — человеческая фигура, над ней — капли, как будто кровь. А внизу — животные. Лошади, птицы, псы. Все лежали. Когда Уильям увидел это, он сорвал доску и сжёг. — Это не искусство, Томас. Это… мрак. — Это память, — сказал мальчик. — Чья? — Моя. — Ты не мог это помнить. Это ведь не случилось. — Нет. Но будет. — Что? — Всё это. Всё, что я рисую. Я просто записываю вперёд. Куперы начали думать о священнике. Не о Мортоне. Он уже избегал Томаса, под разными предлогами отказывался от бесед. Его взгляд был испуганным, он больше не поднимал глаза, когда говорил с мальчиком. Грейс написала письмом в Сент-Луис. Там был миссионер, отец О’Брайан, известный строгой верой и знаниями в «необычных» вещах. — Он приедет через неделю, — сказала она однажды вечером. — Ты думаешь, он поможет? — Если нет — никто не поможет. Уильям посмотрел в окно. Томас снова сидел на ступеньках. Смотрел в лес. И ветер — не касался его. В этот день над деревней впервые кружили вороны. Сотни. Они садились на колокольню, на крыши, на заборы. Смотрели вниз. И молчали. На третий день после появления ворон Томас исчез. Просто не вышел из комнаты утром. Дверь была открыта, окно — распахнуто, как будто он сам вышел на улицу. Ни следов, ни писем, ни намёка. Грейс плакала. Уильям с несколькими соседями прочёсывал лес до самого заката. Болота. Старые рощи. Даже пещеру у склона, куда обычно не суются — слишком темно, слишком сыро. Никаких следов. А на четвёртый день он вернулся. Сам. Рано утром. Обувь чистая. Одежда — целая. На лице — спокойствие. — Где ты был?! — Грейс бросилась к нему. Он поднял глаза и сказал: — Гулял. — Где?! — В том месте, где меня помнят. Она не поняла. Но Уильям, стоявший за её спиной, вздрогнул. Той же ночью умер ребёнок. Семилетний Джейкоб Финч, сын плотника. Упал с чердака, где раньше часто играл. Сломал шею. Свидетелей не было. Только его сестра, пятилетняя Сара, сказала странную вещь: — Он разговаривал с Томасом. — Где? — На чердаке. Томас говорил ему лечь на доски и закрыть глаза. — А потом? — Я ушла, мне страшно стало. Они шептались. — О чём? Сара помолчала и сказала: — Томас сказал, что Бог спит. А если Джейкоб шагнёт вперёд, то сможет посмотреть, что снилось Богу. Это рассказали пастору Мортону. Он побледнел. — Мы слишком долго ждали, — сказал он. — Я предупреждал вас. Вы не слушали. На следующий день в деревню приехал отец О’Брайан. Высокий, сухощавый ирландец с лицом, будто вырезанным из камня. Он сразу настоял встретиться с Томасом наедине. — Ты знаешь, кто я? — Ты священник, — ответил Томас, сидя на краю своей кровати. — Да. И ты знаешь, почему я здесь? — Потому что ты боишься. — Бояться должен ты, мальчик. Томас посмотрел ему в глаза. И улыбнулся. — Я слишком стар, чтобы бояться. После разговора О’Брайан вышел из дома бледным. Он не сказал ни слова Грейс. Только попросил воды и долго сидел, молча, глядя в землю. Когда Уильям подошёл, священник произнёс: — Это не ребёнок. — Что? — Я не знаю, что это. Но это не ребёнок. И оно… вспоминает. Оно не понимает ещё до конца, кто оно есть. Но оно вспоминает. — Вспоминает что? О’Брайан поднял глаза. Глаза старого воина, повидавшего зло. — Имя. И силу. Поздно вечером вороны разом улетели. Словно получили сигнал. Свет в доме Куперов снова погас — в каждой комнате. Окна запотели. В подвале из-под пола потекла чёрная жижа. А в комнате Томаса он лежал, не двигаясь. И шептал. — Я... почти... вспомнил... Puer malus, tenebris indutus, Vultus crudelis, cor corruptus. Vitae finem portat in manibus, Silentium mortis auditur in fluminibus. (Мальчик злой, в тьме закутан, Лицо жестокое, сердце испорчено. Он носит конец жизни в руках, Слышится молчание смерти в реках.)