Глава V. Тот, кто ходит снаружи

Уиллоу-Крик, середина декабря 1870 года Когда в городке умерла первая корова с вывернутыми суставами, никто не подумал о Томасе. Когда по ночам начали слышаться крики из леса, похожие на человеческие — жители списали на волков. Когда мистер Бакли вышел из дома и не вернулся, решив пописать на огороде в три ночи, — его обвинили в пьянстве. Но когда младенец Грэхемов начал говорить на неизвестном языке, глядя в пустоту, не мигая, — в Уиллоу-Крике наступила тишина. Грейс почти не ела. Не пила. Лишь сидела в кресле и шила. Нитка тянулась сама по себе. Шов ложился ровно. Идеально ровно. Но никто не видел, что именно она шьёт. Когда Уильям подошёл ближе, он понял: Это был мешок из обрывков чьей-то одежды, кожи, и… волос. Он молчал. Он хотел что-то сказать, но губы не двигались. Не потому, что боялся — потому, что не мог. Как будто в его языке завёлся узел. — Не беспокой меня, дорогой, — сказала Грейс мягко. — Ему скоро понадобится место для сна. Уютное. Тёплое. — Кому? — выдавил он. Она посмотрела на него, не мигая: — Томасу. Или… уже не ему. В школе миссис Харпер мальчик по имени Джимми нарисовал чёрный круг и в нём — символ, похожий на глаз. А под ним — странное слово, выведенное дрожащей рукой: дрдсл — Что это значит? — спросила миссис Харпер. — Оно мне снится, — ответил Джимми. — Оно шепчет. — Кто? — Он. Кто говорит без звуков. Кто знает наши кости по именам. С этого дня слово «дрдсл» начали слышать все. Сначала во сне. Потом — на границе слуха. Как будто кто-то шепчет за окном. Или под полом. Или в зеркале, пока умываешься. Оно не имело смысла. Ни один язык, ни одно наречие, ни один священник не смогли его расшифровать. Но когда его слышали, кровь густела. Зрачки расширялись. Сердце сбивалось на долю удара. А Томас — смеялся. Он перестал притворяться. Он не делал ничего открыто, но взгляда было достаточно, чтобы женщина замолчала навсегда. Или чтобы муж ударил жену. Или чтобы младший брат вдруг вонзил вилку в горло старшему. — Он меня заставил, — сказал мальчик Рэй в участке. — Кто? — Я не знаю. Но он был в голове. Он гладил меня изнутри. Словами. Мягкими словами. — Какими? Рэй посмотрел в стену и прошептал: — дрдсл… Уильям понял, что дом их живой. Он дышал по ночам. Скрипел, как суставы. Двери открывались. Стены ползли. Окна глядели. И в центре всего — Томас. Он всё ещё выглядел как мальчик. Но его кожа больше не блестела. Она стала серой, как пепел. Его волосы чуть шевелились, даже в отсутствии ветра. А пальцы удлинились. — Сын, — сказал Уильям однажды ночью, — ты… ты помнишь, кто ты? Томас не обернулся. Он просто сказал: — Я тот, кто просыпается, когда вы все засыпаете. Я тот, кто знает, как выглядит ваша вера изнутри. С гнилью и страхом. — Прошу, — Уильям встал на колени, — скажи, что с тобой происходит. — Ты слаб, — сказал Томас. — Ты слишком человек. Тебя легко сломать. Не я выбрал тебя. Ты выбрал меня, когда нашёл меня у церкви. Ты взял меня в дом. Ты открыл мне дверь. — Это был выбор из любви! — Нет, — Томас повернулся, — это был страх одиночества. И я в нём вырос. На улице появились люди без глаз. Их лица были пусты. Но они ходили, стучались в дома, смотрели на окна. Они ничего не говорили. Когда кто-то пытался прогнать их — те исчезали. Но на подоконнике оставался символ: круг с глазом. И рядом — меловая надпись: дрдсл Отец Питер, преемник погибшего О’Брайана, прибыл в город через неделю. Он зашёл в церковь и застыл. Пепел. Только пепел. Но не чёрный — белый, как кость. И крест в углу — перевёрнутый, но не опрокинутый. Будто его поставили так специально. — Боже, — прошептал он. И услышал позади себя: — Он не услышит. Он обернулся. Там стоял Томас. Лицо — без эмоций. — Бог здесь не живёт. — Что ты такое? — Я помню, как в саду впервые назвали смерть по имени. И я откликнулся. Питер бросил святую воду. Она испарилась, не долетев. В воздухе осталась капля — застывшая. Как во льду. — Уходи, — сказал священник. — Я вижу тебя насквозь. — Нет, — Томас прошёл мимо него. — Ты видишь меня зеркально. Я — не то, кем кажусь. Я — то, что остаётся, когда человек теряет образ. — Имя твоё! Томас наклонился к его уху. И прошептал: — Теомордред Питер ослеп. На месте его глаз — чёрная пыль. Он закричал, рухнул, и его последние слова были: — Он внутри… В ту же ночь в доме Куперов выросла дверь. Не было стены. Просто проём. Ведущий не в другую комнату — в другое место. Там было темно. Там что-то дышало. Грейс принесла туда мешок. Мешок зашевелился. Она прошептала: — Он пришёл. Всё начинается. А из проёма донёсся голос. Глубокий. Нескончаемый: — дрдсл… Проём в доме Куперов не закрылся. Он рос. С каждым часом он становился шире. Изнутри веяло не холодом и не жаром — а отсутствием всего, что можно было бы назвать температурой. Пустота с дыханием. Вот что это было. Грейс больше не шила. Она сидела рядом, расчесывая волосы. Своим пальцем. Он был уже не совсем её — кожа на нём стала пергаментной, ноготь — длинным и чёрным, как у ворон. Иногда из проёма выпадали вещи: ржавые куклы, зубы, кости... Однажды выпал младенец. Он был мёртв. Но шевелился. Грейс подняла его, улыбнулась и прошептала: — Ты опередил время. Мы подождём. В деревне начали исчезать дома. Не гореть. Не разрушаться. А просто переставать существовать, будто их никогда не было. На месте дома — трава. А на траве — круг с глазом. И рядом, изогнуто, словно змей Сначала исчезли отшельники. Потом — семьи. Потом — миссис Харпер со всем её классом. Остался только колокол школы, валяющийся посреди улицы. И десятки маленьких обувек. Уильям почти не спал. Он пил. Молился. Потом снова пил. В голове — туман. На языке — вкус крови. И в ушах — шёпот, который он пытался игнорировать. Безуспешно. Каждую ночь ему снился Томас. Стоящий в центре мёртвой деревни. На небе — ни звезды. Вокруг — стена из тел, без глаз и ртов. И в руках у Томаса — нож из света, который не освещал. — Ты знаешь, что должен сделать, — говорил он. И Уильям просыпался с криком. На четвёртый день исчез и отец Питер. На его месте нашли лишь следы, ведущие к озеру. А в озере — пузырь, который не лопался, а глядел. Уильям больше не сомневался. Он знал, что ребёнок, которого они подобрали у церкви десять лет назад, — не человек. Не дух. Не дьявол. Что-то старше. — Я не могу позволить тебе жить, — прошептал он, стоя у двери спальни. В руке — ружьё. Заряжено солью, серебром и верой. На груди — крест, обмотанный чётками. В кармане — страница из Писания, написанная собственной кровью. Он вошёл. Томас сидел на кровати. На лице — улыбка. — Поздно, — сказал он. — Умри. Выстрел. Пламя. Свет. Грохот. Когда дым рассеялся, Томас всё ещё сидел. Серебро расплавилось. Крест треснул. Страница сгорела. А Уильям стоял, дрожа. — Ты не понимаешь, — мягко сказал Томас. — Я уже внутри. Ты не убьёшь меня, потому что ты — часть меня. — Нет… нет… я… — Тише. Томас коснулся его лба. И Уильям растворился в воздухе. Без крика. Без звука. Только капля пота осталась на полу. В проёме что-то вышло. Существо было выше потолка, но не касалось его. У него не было ног, но оно шло. У него не было глаз, но оно смотрело. Его звали шёпотом. Все сразу. Всеми голосами: дрдсл… дрдсл… дрдсл… Оно шевельнуло пальцами — и время остановилось в радиусе мили. Томас встал. — Ты пришёл, — сказал он. — Я был первым. Теперь будут другие. Существо наклонилось. И в мир вошёл мрак, у которого было имя, но не было голоса. Furor caedis, nox impletur, Vita exstinguitur, spes fallitur. Drdsl resonat in tenebris vastis, Mundi finem portat puer maculis. (Ярость убийства, ночь наполняется, Жизнь гаснет, надежда умирает. «Дрдсл» звучит в пустых тенях, Мир несёт конец мальчик в пятнах.)