Глава VIII. Город колонн

Они называли это местом света. Вашингтон, округ Колумбия. Символ, сердце, вершина человеческого порядка. Белые колонны, ровные улицы, патрули в синих мундирах. Капитолий сиял в солнечных лучах, как храм нового мира. Но свет, как оказалось, всего лишь тонкий слой над бездной. Томас шел по улицам босиком. Его одежда больше не соответствовала его возрасту — ткань старая, как саван, но глаза мальчика сияли, как новая эра разрушения. Прохожие, не зная, кто он, отводили взгляды, будто чувствовали зыбкость под ногами. Псы обходили его стороной. Дети внезапно переставали смеяться. Он остановился у мемориала павшим. Там лежали венки, свежие цветы. Он провел рукой над камнем, и буквы на нём расплылись, словно забытые сны. Никто не заметил. Никто не должен был. Он вошёл в церковь святого Мэтью. Там было пусто — слишком рано для мессы. Лишь пожилая женщина в платке ставила свечу. Томас прошёл мимо неё, и свеча затрепетала, потемнела, а потом взорвалась каплей сажи. Женщина пошатнулась, но не упала. Она посмотрела на него — и не увидела. Он поднялся к алтарю, положил руку на мрамор и закрыл глаза. Сеть жила под городом. Линии власти. Токи веры. Места, где кровь приносилась как дар, где молитвы собирались, как вода в резервуар. Он слышал всё. — Ты не отсюда, — сказал голос за спиной. Томас не обернулся. Это был сенатор Гарри Элдридж, известный консерватор и тайный участник закрытого братства "Columna Tenebris". Он чувствовал приближение. — Ты... мальчик? Или ты — то, что не имеет возраста? — Я — память того, чего вы боитесь. Я — двойник вашего Бога. Только без милости. Сенатор не дрогнул. — Здесь, в столице, много видели. Мы готовы. Ты не первый, кто пришёл ломать. Томас посмотрел на него, и тень от его глаз разрезала колонны. Мрамор пошёл трещинами. Сенатор попятился. — Это не будет как в других деревнях, — прошептал Гарри. — Тут — армия. Тут — наука. Тут — вера, закалённая в войнах. — Здесь — гордыня, — ответил Томас. — Она пахнет вкуснее всего. Он прошёл мимо сенатора. Шаг за шагом по красной дорожке, ведущей в сердце Капитолия. Первый крик был тихий. Уборщик на нижнем этаже, увидевший в зеркале не своё отражение. Потом охранник, чья кровь вдруг пошла из носа, как ручей. Потом — пожарная сигнализация. Потом — тишина, такая густая, что ломались стёкла. На улицах люди останавливали машины, оглядываясь в небо. Там было слово. Оно не было написано, но каждый его знал: дрдсл И сердце города застыло. Линии телеграфов замолкли. Лошади взбесились. Электричество в лампах стало тёмным светом — оно горело черным. Томас поднялся по ступеням Капитолия. Врата были закрыты, но он не открыл их — он прошёл сквозь. Дальше будет хуже. И никто уже не сможет сказать, что не был предупреждён. Он оказался в центральном зале — купол над головой дрожал, словно хрусталь, готовый рассыпаться от одного взгляда. Витражи, изображающие апофеоз Вашингтона, потемнели, и фигура основателя страны закрыла глаза. Тишина царила такая, будто сам город замер в страхе перед тем, кто вошёл. Сотрудники начали выбегать в панике. Кто-то падал замертво, коснувшись пола, по которому шёл Томас. Один человек потерял голос, другой — память. Все, кто видел его, теряли что-то важное. Не физически — на уровне души. Он поднялся к трибуне, где когда-то произносились законы. Коснулся дерева. Оно почернело, словно тысяча лет пролежало в могиле. Стены начали доживать свои века. Мрамор крошился, резьба трескалась, колонны гнулись — не от времени, а от признания бессмысленности. — Это не падение столицы, — сказал он тишине. — Это падение иллюзии, будто у вас была она — власть. За пределами Капитолия улицы начали меняться. Здания вытягивались вверх, будто хотели бежать. Земля под ними дрожала, не от землетрясения — от ужаса. Люди кричали, но их рты не издавали звуков. Кто-то бил стекло, но оно не ломалось. Машины останавливались, как вкопанные, лошади вставали на дыбы и гибли на месте, словно кто-то остановил сердце города. Появились первые военные. Армия. Мундиры. Стволы винтовок. Но всё это было театром из картона. Пули не летели. Они зависали в воздухе и рассыпались на пыль. Один из офицеров упал на колени, вытянул руки: — Если ты ангел Господень — покажи нам милость! Томас посмотрел на него, и от взгляда у солдата сгорел язык. Без пламени. Без дыма. Просто исчез. Он произнёс тихо: — Не ангел. Не демон. Не ребёнок. Не он. И не оно. Я — то, что вернулось, когда вы забыли смотреть на небо. И небо покрылось чёрной корой. Солнце затухло, как фонарь. На землю опустился не мрак — забвение. Люди не умерли. Они перестали быть. И только где-то в глубине города, в подвале старого архива, архивариус, глухой старик, повторял шёпотом, не зная почему: — дрдсл… дрдсл… дрдсл… А затем замолчал навсегда. Metropolis vastat, ruina clamat, Umbra puerilis, mors populum amat. Furor increpat, caelum tremit, Ignis et sanguis, mundus transit. (Город опустошён, руины кричат, Детская тень, смерть любит народ. Ярость ревёт, небо дрожит, Огонь и кровь, мир проходит.)