Глава VII. Испытание светом

Февраль 1871 года. Уиллоу-Крик. Снег лежал ровным ковром, как покрывало на мёртвом теле. Томас стоял у въезда в деревню. Она не изменилась. Та же старая мельница. Те же дома. Те же гнилые доски на мостках. Только тише стала. Будто она почувствовала, что дитя её вернулось — но не как сын. Как владелец. Он прошёл мимо дома Грэхемов. Там висела ткань — чёрная, плотная. Занавешены окна. Никто не жил. Но внутри пульсировала тень. — Ты вернулся, — сказал голос за спиной. Томас обернулся. Мужчина. Высокий. В чёрной сутане с золотым крестом. Лоб с линией старого ожога. Глаза ясные, как лёд. Имя его знала вся страна: отец Дэниэл Мур. Священник, который однажды изгнал беса из пятерых сразу. — Да, — сказал Томас. — Вернулся. — Я ждал. Мы все ждали. Ты идёшь, оставляя после себя пустоту. Слова. Шёпоты. И страх, который вползает в людей через мысли. — Я — не страх. Я — память. О том, кем вы были. До веры. До слова. До света. — Можешь говорить, как древо говорит скалам. Я не отступлю. Томас наклонил голову. — Ты думаешь, что сила в тебе? — Сила — в том, кто послал меня. И в тех, за кого я стою. — Ты не знаешь, за кого стоишь, — прошептал Томас. — Ты думаешь, что твой бог спасает. А он — лишь смотрит. И молчит. А я говорю. Дэниэл достал флягу. Металл треснул в руке. Он брызнул святую воду на землю перед Томасом. Пар пошёл вверх, как от раскалённого железа. — Имя твоё? — У тебя не хватит слуха, чтобы его вместить. — Назови. Томас замер. Потом сказал: — Ты хочешь войны, Дэниэл? — Я хочу спасения. — Тогда ты умрёшь зря. Когда он шагнул вперёд, земля сжалась, как кожа от ожога. Птицы сорвались с крыш. Лёд на колодце вскипел. Но Дэниэл стоял. Он не отводил взгляда. Его пальцы сжимали крест, как меч. А губы шептали латынь. Томас ухмыльнулся. — Думаешь, слова остановят того, кто родился в безмолвии? Дэниэл громко выкрикнул: — Ego exorcizo te, spiritus immunde ( Я изгоняю вас, нечистые духи) Томас вскинул руку — и слова застряли. Священник продолжал говорить, но никакого звука. Ни дыхания. Ни голоса. Ни ветра. — Хочешь изгнать меня из моего тела? — прошептал Томас. — Оно не принадлежит ни мне, ни вам. Это оболочка. Как церковь. Как книга. Как имя. Он шагнул ближе. Их разделяло три фута. — Но я дам тебе шанс. Один. Назови меня по-настоящему — и я уйду. Назови так, чтобы вся суть встала на дыбы. Дэниэл зажмурил глаза. Его губы двигались. Слово вырвалось — тихо, но оно было. — Теомордред И Томас отшатнулся. — Где ты… узнал это? — В подвалах Ватикана, где даже ангелы не ступают. Где книги живые. Где кровью пишут правду. Лицо Томаса исказилось. Но не страхом — ненавистью. Он заскрежетал зубами, и в этот миг все лампы в Уиллоу-Крике взорвались. Он поднял руки — не к небу, а внутрь себя. Как будто призывал не силу — а существо. — Хорошо, святой человек, — прошептал он. — Ты был первым, кто осмелился. За это — ты будешь последним, кто увидит мою ярость. Вокруг церкви, где стояли они двое — мальчик и священник, — вдруг зашевелился воздух. Он не двигался — он сжимался. Пространство, будто под ударами молота, складывалось, искажалось, выгибалось, как горячий металл. Отец Дэниэл вытащил из-под сутаны узкий жезл — артефакт древнейшего ордена, не светившийся сам по себе, но освещённый верой. Он воткнул его в землю, и из места касания вырос круг, тонкий, как волос, но сияющий так, что Томас отступил. — Ты знаешь, что это? Томас наклонил голову, его лицо перестало быть лицом. Оно стало каким-то другим — вытянутым, чёрным, будто вылепленным из ночи. — Это не свет. Это остаток. Пепел. Плач тех, кого ты называешь мучениками. — Это граница, — сказал Дэниэл. — За ней тебе не пройти. Он шептал латынь, и каждый слог рождал пульсацию в воздухе. Круг света расширялся, ломая траву, снег и даже время. Птицы замерли в небе, словно подвешенные. Часы в домах остановились. — Уходи, — сказал Дэниэл. — Пока ещё можешь. Томас коснулся круга. Его рука вспыхнула. Чёрный дым взвился вверх, и из него вырвались силуэты лиц — тех, кого он уже уничтожал. Их глаза были пустыми, рты — открыты в беззвучном крике. Они растворились. — Ты думаешь, это боль? — прохрипел он. — Это воспоминание. И ты дал ему пищу. Он швырнул в круг слово, которого не было в языке. Воздух дрогнул. Снег покрылся узорами, как морская пена. Крест в руке священника зазвенел. — In nomine Patris et Filii…(во имя отца и сына...) — продолжал Дэниэл. Его голос — как колокол. Громкий. Ровный. Последний гвоздь в гробу тьмы. Но Томас поменял правила. Он вырвал себя из времени. Он оказался везде, в каждом углу улицы, в каждом окне, в каждом пульсе страха. Он стал словом в голове каждого человека в Уиллоу-Крике. И все вдруг услышали: дрдсл Слово пришло не снаружи — внутрь. Изнутри самих себя. И тогда отец Дэниэл увидел, что круг больше не держится. Свет гас. Артефакт потрескался. Вера — дрогнула. Лишь на миг, но этого хватило. Томас вошёл в круг. — Не ты проиграл, Дэниэл. — Голос мальчика стал старым, тысячелетним. — Вы все. С того самого дня, когда решили, что свет победил тьму. Он её только спрятал. И тогда Дэниэл вырвал крест из шеи. Последняя молитва. Сказал одно имя. Тот, кто был прежде имен. Томас закричал. Мир вокруг извратился. Окна вытянулись. Земля расступилась. Дома заплакали кровью. Люди потеряли лица. И посреди этого хаоса, отец Дэниэл был выдернут из мира. Не убит. Не уничтожен. А стерся из памяти. Его никто больше не знал. Ни один человек. Ни одно существо. Он был аннулирован. Томас стоял в центре деревни. Один. Молча. Долго. А потом пошёл дальше. Sanctus venit, pugnat pro anima, Drdsl murmurat, spiritus in tenebra. Furor ignitus, cor inflammatur, Puer rebellis, mundus trematur. (Святой пришёл, борется за душу, «Дрдсл» шепчет, дух в тьме. Пылающий гнев, сердце воспламеняется, Мальчик мятежник, мир дрожит.)