День 50

Привет, Тэ. Прости, что пропал на долгие пять дней. Если честно, это были... странные дни. Меня стала мучить бессонница и я обратился к Сокджин-хёну. Он выписал мне снотворное и сказал: «главное не переборщи». Я сказал, что буду осторожен... На днях я встретил в кофейне Намджуна. Он был с Чонгуком. Тот самый новый игрок, про которого я хотел тебе рассказать. Он слишком молодой, слишком активный и такой... живой... Я думаю, он бы точно тебе понравился. Вы бы подружились. Мы выпили кофе и немного поговорили. Хотелось попросить у Намджуна прощения за то, что отдалился и перестал проводить время с ним и с Хосоком, но тут Чонгук выдал: «Знаешь, хоть мы и виделись не часто, но от тебя такой вайб, как от грустного аниме-фона. Хочется наложить музыку и плакать рядом». И я засмеялся, представляешь? Громко, по-настоящему. Впервые за всё это чёртово время. Даже сам испугался звука своего смеха. Он так напомнил мне тебя. На секунду показалось, что он сказал это твоим голосом. Эта шутка была так… в твоём стиле, Тэ. И...мне стало чуточку легче. Я улыбался весь день и Намджун сказал, что он рад, ведь мне наконец-то становится лучше. Я не стал его расстраивать и попрощался. Позавчера я навещал тебя на кладбище. Снова принёс фиолетовых орхидей. На этот раз я не плакал, а с улыбкой водил рукой по надгробному камню и признавался тебе в любви. А вчера случился такой безумный прилив сил и я сделал то, чего не делал с тех пор, как тебя не стало. Позвонил маме. Потом позвонил Хосоку и даже Сохён... Я знаю, ты её недолюбливал, но мне нужно было извиниться. Восстановить сожжённые мосты для своего спокойствия. Я эгоист, да? Я сказал им всем, что люблю их. Мама плакала, говорила что скучает по мне. Я люблю свою маму. Сильно. Ты же это знаешь. Я бы хотел увидеть её, но боюсь, что она увидит меня таким... сломанным... Мне жаль, но... это правда тяжело... А сегодня... Сегодня я решился прочесть... твою последнюю запись. Я долго не решался. Все эти дни. Я даже пытался прятать дневник. Оттягивал. Будто, если не открою его, ты останешься здесь, ещё на чуть-чуть. В этих стенах. В этих тенях. В моей голове. Но сегодня я сел в твоё кресло. Открыл твой дневник. И прочитал твоё прощание.

«Я решил сделать это сегодня.

У меня больше нет сил ждать, что это пройдёт.

Оно не проходит.

Я бы хотел попрощаться с Юнги.

Но не знаю, найдёт ли он эту запись.

Надеюсь, что нет...

Но...

Юнги, если ты читаешь это — значит, я всё-таки слабак.

И, чёрт, как же мне больно, что я оставляю тебя с этим.

Я долго думал, как начать... Потом понял, что с тобой всегда было легко говорить без начала. Мы просто были... Просто рядом. А теперь — вот так.

Я не ухожу от тебя. Мне просто слишком больно быть рядом, зная, что ты никогда не увидишь меня так, как я вижу тебя.

Я так старался. Правда. Я старался изо всех сил смеяться рядом с тобой, не выдать себя. Быть тем другом, каким ты меня знал, а не тем, кем я стал внутри. Всё это время я любил тебя. Без просьб, без условий. Просто любил.

И это было и счастьем, и наказанием одновременно. Быть рядом, но не прикасаться по-настоящему. Слышать, как ты говоришь о ней, и делать вид, что это не больно. Обнимать тебя и прятать дрожь в пальцах.

Я думал — пройдёт. Но не прошло.

Ты был моим светом. Может, единственным. И я не хочу, чтобы ты страдал и винил себя. Я знаю, ты будешь. Но прошу — не держи это в себе. Поговори с кем-нибудь. С Намджуном или с Хосоком. Скажи вслух, даже если голос будет срываться.

Я забираю с собой всё, что не сказал. Но ты остаёшься с тем, что было между нами.

Это было настоящее.

Спасибо тебе за каждый день. За твою молчаливую заботу. За плечо, к которому я мог прислониться — хоть ты и не знал, как много это значит.

Прости за смех, в котором я прятал свою любовь.

За всё, Юнги.

Ты не обязан меня прощать.

Это не твоя вина.

Но, если сможешь — вспоминай меня не как слабого, а как того, кто слишком много чувствовал.

Знаешь, я много раз хотел рассказать тебе — не словами, хотя бы взглядом, касанием, чем угодно — насколько ты был для меня всем.

Но я боялся. Боялся, что разрушу нашу дружбу, что увижу в твоих глазах жалость.

Я всё время молчал, а любовь росла. Она вытесняла воздух из лёгких, сжигала душу изнутри. И я сломался.

Поэтому, я решился оставить этот мир, в котором ты никогда не будешь моим.

На самом деле я безумно напуган сейчас. Мне очень страшно, Юнги.

Я не знаю, что меня ждёт на той стороне.

Надеюсь, там будет облегчение и свобода.

А ты, будь счастлив. Пожалуйста!

Это всё, чего я хочу.

Живи свою лучшую жизнь, Юнги.

Живи её за нас двоих.

Мы увидимся, но позже. Обещаю.

Я люблю тебя.

Навсегда твой Тэхён.»

Я не могу… Я просто не могу… Как можно жить после такого письма? Ты писал, что не хотел, чтобы я страдал. Но я горю, Тэхён. Я тону в этом. Я кричу по ночам, хотя голоса нет. Я смотрю на пустые стены и жду, что ты зайдёшь с бутылкой колы и скажешь: «Чего такой кислый, м?» А тебя нет. И не будет. Я читаю твоё «не твоя вина» — и слышу: «ты не спас». Я читаю «я люблю тебя» — и понимаю, что не успел сказать этого в ответ. А теперь поздно. Это не ты причинил мне боль своим уходом... Это я каждый раз заставлял тебя страдать, что ты не смог с этой болью справиться... Это я виноват. Если бы я только знал... Я не справляюсь. Я правда не справляюсь. Я тоже… я тоже больше не могу быть здесь. Не в этом мире, где тебя нет. Сокджин-хён сказал бы, что это «острый эпизод». Что нужно дышать. Что нужно подождать. Но, Тэхён, ты знаешь, каково это, правда? Я тоже принял решение. Я сделаю это также, как ты. На столе пустая пачка снотворного, и я готов. Готов встретиться с тобой по-настоящему. Пожалуйста, жди меня, Тэхён. Где бы мы не оказались. Найди меня. Я уже чувствую, как слабеют мои руки. Это последняя запись в моём дневнике. Мы скоро увидимся. Обещаю.

Я твой навсегда.

Юнги.