за забором

밤하늘에 떠 있는 별들 바라보며 찌푸리던 인상

Хмурое лицо, обращённое к звёздам в ночном небе. 

시끄러운 알람에 짜증만 가득한데 이제 모두 던질까

Только раздражение от пронзительного будильника. Может, всё бросить? 

그냥 걸어 다닐래 그게 어디든

Просто идти пешком, куда бы то ни было. 

날 보는 시선들에서 지금

Взгляды людей... пусть сейчас, 

만큼은 도착지가 어디든지 신경 안 쓰고 악쓰며 맘대로 뛰어

хотя бы сейчас, мне будет всё равно, куда я иду. Я буду бежать, куда захочу. 

Глава 4

Хёнджин снова начинает рисовать, понемногу восстанавливая навыки. Он делает отрывочные наброски в автобусе, дома по вечерам, сидя на лавочке и на уроках под толчки и тихое шипение от Сынмина. — Красиво, — почти шепчет Минхо, нависая над его тетрадью, — но как-то мрачненько. Другие наверняка думают, что он говорит что-то мерзкое, некоторые уже скалятся довольно, ожидая новую жертву, да ещё и выбранную их авторитетом. Хёнджин оглядывается немного рассеянно, он потерял счет времени, пока выводил черный автопортрет, больше похожий на причину отвести его к психологу. Минхо вглядывается в штрихи спадающей челки и корявые загогулины туч, заполняющих почти все фоновое пространство. — Тетрадь с собой удобнее носить, — слегка оправдательно говорит Хван. Он так и не притронулся к подаренному скетчбуку, просто оставив его лежать на столе, как какую-то несущую стену, несдвигаемую даже учебниками. Кривого хорька не видно, но каждый раз его осуждающий взгляд прожигает. — А разве важно какая бумага? Хёнджин тихо смеется в кулак, будто перемена это место для какого-то вселенского заговора, а не свободное время. — Вообще-то да, есть много видов для разных целей, но по сути рисовать можно на чем угодно. Минхо усаживается на пустое место рядом и протягивает руку, закатывая рукав до локтя. — Нарисуй что-нибудь. Тон кажется давящим, почти требующим, но сейчас он особенно напоминает умилительных животных с фотографий, которые присылает Джисон стабильно раз в три дня, подписывая этот важнейший контент, как «Ты!!». Хёнджин не может отказать, поэтому из профессионального долга вглядывается в черты внимательно. Он кивает сам себе с серьезным видом и начинает выводить линии гелевой ручкой, чуть надавливая на тонкую кожу. Неосознанно взгляд поднимается к следам чьей-то крепкой хватки на предплечье, они почти исчезли, но Хван видит их ярче, словно на реальность галлюцинацией накладывается воспоминание. Когда замирание становится слишком долгим, он возвращается к своей работе. — Почему кролик? — уже громче спрашивает Минхо, внимательно разглядывая простую картинку. — У тебя зубы такие, — объясняется Хёнджин, размахивая руками в разные стороны, как стереотипный итальянец из не самых корректных шуток, — да и когда ты в свете дня, твое лицо будто смягчается и становится похоже на кроличье. — Так внимательно разглядывал? — Ли снова понижает голос и самодовольно усмехается. Сейчас точно кот. — Привычка художника, — нагло врет Хёнджин, не желая тешить и без того раздутое эго. Следующий урок проходит в давящей тишине сложного теста и периодических просматриваниях в сторону Хвана. Какие-то взгляды любопытные, словно его фигура телепортировалась сюда с другой планеты меньше часа назад, какие-то внимательные, оценивающие его с лицом претенциозного кофемана, зашедшего на маленькую заправку за фильтром, а остальные просто давят. Хёнджин понимает, что это просто краткосрочная заинтересованность, которая всеми забудется через пару дней. Хлеб можно достать в столовой, а давненько отсутствующие зрелища в классах. Хван отлично подходит на роль жертвы, эдакий тихий зубрила, который будет ходить за тем кто сильнее и выполнять его непоследовательные хотелки, чтобы спокойно выпуститься без солидного списка переломов. Всегда в зоне риска с не очень мужскими увлечениями и волосами длиннее положенного, доходящими уже почти до плеч. Тот, кого взял под крыло, обычно не вмешивающийся в такие дела Минхо, возможно чтобы подтянуть оценки, зная что Сынмин не прогнется. Не менее Хёнджин способен занять место нового дружка, отличаясь приличным ростом и атлетическим телосложением, всегда немного скрытный, игнорирующий общие праздники после экзаменов и дни рождения всех кроме Хана, вполне может оказаться антисоциальным элементом. Волк в овечьей шкуре, скрытый нарцисс, довольствующийся всеобщим вниманием к его загадочной персоне. Эти взгляды, выжидающие привычной развязки, раздражают настолько, что хочется прилюдно расцеловать Минхо в щеки, покрутиться вокруг десять раз, пожевать его рубашку и приклеить на лоб стикер клубнички с глазками, просто чтобы сломать шаблон. На перемене Хёнджин твердым шагом направляется на улицу, чувствуя как ветер бьет в лицо, словно пытаясь его отрезвить. Он идет по чужим следам, совсем немного сбавляя темп, надеясь обратиться тенью и хоть до пути на курилку за пределами забора остаться незамеченным. Заходя за угол, Минхо резко останавливается и улыбается одним уголком губ, глядя на своего новоиспеченного сталкера. — Покурить решил? Хёнджин немного заминается, опускает взгляд на вымокший от недавнего дождя асфальт, разглядывая глубокую трещину. — Почему ты со мной общаешься? К чему был подарок? Зачем тебе, чтобы я рисовал? Почему ты разговариваешь со мной при всех? — вопросы сыплются из него тем самым утренним ливнем, словно пытаясь заполнить пробоину в самом себе. Минхо усмехается, прикладывая палец к его губам в призыве замолчать. Прикосновение получается слишком резким. Хёнджин замирает, когда подушечка почти интимно давит на пухлые губы чуть дольше и жестче положенного, будто Ли хочет оставить там след навсегда. — Подожди немного, хорек. Я столько вопросов сразу не воспринимаю, — он убирает палец и закуривает, становясь чуть дальше, чтобы выдыхать дым в другую сторону. — Хорошо, почему тебе не все равно на меня? — Ты держишься особняком, — пожимает он плечами, будто все его действия просты и очевидны, — но при этом не трусишь настолько, чтобы даже не помочь. У тебя есть всякие забавные занятия, ну или были, но это ничего не меняет. Круто когда у людей увлечения есть, а ты рисуешь, да и как-то давно мы с тобой в одну студию танцев ходили, я быстро ушел, но ты был хорош. Ну а ещё ты воду отдал, корм для кошек купил, а я умею быть благодарным. Хёнджин немного хмурится, напрягая память, и действительно вспоминает кого-то очень похожего на Минхо в танцевальном зале ещё лет пять или шесть назад. Он помнит только чужие хорошие навыки, но понимает, что не слышал даже имени этого человека, потому что вечно был окружен своей стайкой самых активных ребят, восхищающихся оригинальным стилем Хвана. Он уверенно кивает. — Только не пытайся сделать вид, что меня помнишь. Я не обижаюсь на то, что кто-то не знает рандомного пиздюка с какого-то там кружка. Спрашивай дальше, пока я добрый. — Зачем при всех со мной разговаривать? — Я же с тобой на улице общаюсь, что такого в чтобы делать так и в классе? — непонимающе поднимает брови Минхо, стряхивая пепел на асфальт. — Но разве это не создает проблемы? Все ждут, что я займу какую-то роль, но я не согласен быть на побегушках или новым буллером. Ли смеется и треплет собеседника по волосам, как несмышленого ребенка, сказавшего какую-то глупость. — Как же ты все усложняешь, Хван, уж лучше бы трусил, чем такие сложные системы себе придумывал. Ну да, мир не подарок и многое зависит от силы, но никто не собирается тебя с матерью ставить перед двумя стульями и выяснять кто куда сядет, — он делает паузу, бросая самодовольный взгляд и понижая голос до вкрадчивого полушепота, — во всяком случае если я того не захочу. — Придурок, — отрезает Хёнджин, презрительно корчась. — Может быть придурок, но теперь ты хотя бы не думаешь, что я способен так поступить, тем более с невинными, — победно говорит Минхо. Хван резко мрачнеет. — Я не думаю, что ты не способен так поступить, а тем более не думаю, что можно бить кого-то, только потому что он виновен по каким-то твоим субъективным ориентирам. — Ой, вот давай только сейчас без споров о жизни, — он выкидывает бычок на землю и немного агрессивно размазывает его ботинком, — я не послушаю доводы вполне обеспеченного мальчишки с хорошим будущим с этими студенческими собраниями и шапочками выпускников, а ты не послушаешь человека ворующего одежду из магазинов и бьющего чьи-то морды. Кстати, есть антисептик? Хёнджин уже хочет начать дебаты, перебирает лучшие аргументы, но на странном вопросе в конце этой речи, мозг просто перестает работать. Он по инерции достает маленькую бутылочку с жидкостью нежно-фиолетового цвета с растворимыми белыми шариками внутри, все еще выглядя при этом как удивленный котенок, впервые увидевший зеркало. Минхо улыбается, разглядывает до сахарного привкуса во рту милый дизайн, а потом протягивает руки ковшом и смотрит выжидающе. Где-то на самом дне темных глаз маленьким сокровищем отблескивает слишком яркая для такой простой ситуации мольба. Хёнджин отбрасывает это наваждение, снова убеждается в своих ужасных навыках чтения людей, всё-таки сам открывает непослушными пальцами крышку и выливает слишком много антисептика. Минхо, не подавая каких-либо признаков смущения, как-то заботливо берет чужие руки в свои, размазывает чуть фиолетовую жижу. Он ненадолго сплетает из пальцы, чтобы разделить остатки на двоих. Ситуация стандартная, но Хёнджин почти не дышит, растворяется как эти белые шарики в смеси порыва напористого ветра и мягких касаний чужой кожи. Со времен травмы матери, родители будто возвели барьеры, больше совсем не притрагиваясь друг к другу и своему ребенку. Все объятия, поглаживания по голове и даже похлопывания по плечам бесследно исчезли. Хёнджин, будучи хорошим сыном, по образу и подобию возвел такие же стены вокруг себя, да такие крепкие, что даже настойчивый Хан или милый Феликс к нему почти не притрагивались. Минхо единственный проходит любые преграды, он настолько просто нарушает границы, будто не замечая щита, что Хван все никак не может его остановить. Момент прерывается, когда Ли делает шаг назад, отпускает руки и благодарно склоняет голову. — Спасибо. Скоро урок вообще-то, не опоздай, а то преподы решат, что я совсем плохая компания. — Ты и есть плохая компания, — бурчит Хёнджин, напоследок. Минхо только кивает. Когда Хван садится на место и достает учебник, Джисон вскакивает с места, чуть ли не роняя стул. — Ты где был? — Выходил проветриться. — Это из-за ситуации с Минхо, хочешь я ему напишу, чтобы больше не лез? — Всё нормально, просто голова заболела. — Будешь с ним общаться и голова никогда не перестанет болеть, — подает голос сосед по парте, — а может даже по ней получишь. — Я разберусь. Сынмин многозначительно хмыкает, будто собираясь сказать что-то очень колкое, Хан кажется планирует продолжить допрос, но раздается спасительный звонок. Домой Хёнджин идет пешком, чтобы освежиться, получая пощечины от холодного ветра. Шаги под музыку создают в голове непрерывный ритм, затягивающий в чуть более длинное путешествие между домов дальше и беднее. Путь не прямой, чуть извилистый, но мелодия будто не желает оказываться в квартире, чтобы замолчать так же как и все там. Кое-что все-таки заставляет снять наушники. Краем глаза Хёнджин замечает слишком резкое движение во дворе одного из домов, он останавливается и заглядывает через хлипкий забор, больше похожий на решетку, который совсем не создан для того, чтобы скрывать то, что происходит внутри. Там стоит, крупный мужчина, чье расплывшееся и будто опухшее лицо искажено гневной гримасой. Он нависает над кем-то явно менее крупным и кажется ударяет его ногой. Мужчина поднимает чужое тело с земли, крепко вцепляясь в воротник рубашки, и с размахом влепляет пощечину. К горлу подкатывает тошнота, когда Хёнджин видит Минхо. Его лицо раскрашено парочкой красных и фиолетовых пятен, щека опухла, рубашка почти перестала быть белой, ноги дрожат. Всё это выглядит страшно, но хуже всего становится от спокойного вида. Глаза у него на мокром месте, но взгляд прямой и даже наглый. Хёнджин знает, что должен что-то сделать. «Позвонить в полицию, вызвать органы опеки, позвать на помощь кого-то из соседей, самостоятельно налететь с кулаками», — пролетает в голове, но вместе с этим, чужим хриплым голосом раздается: «Ты её не защитил». Сердце пытается вырваться из тела, рот хочет наполнить грудь воздухом, но сжимающееся горло выталкивает поток обратно. Хван ничего не делает, просто пытается устоять на ногах, хватается за скрипучий забор забор, и тогда ловит такой же прямой взгляд. Еще одна пощечина. Минхо всё-таки опускает веки, сильно поджимая губы. Его наконец-то отпускают, кидают как тряпичную куклу. Он медленно поднимается и демонстративно отряхивает рубашку от нестираемой грязи, едва держась на трясущихся ногах. Мужчина злобно швыряет пустую бутылку, что была у него в руках, и всё-таки уходит в крохотный дом. Осколки, соприкасаясь с поверхностью твердой лестницы, разлетаются в разные стороны зелеными вспышками. Минхо быстро поглядывает в сторону захлопнувшейся двери, а потом немного покачиваясь движется к наблюдателю. Он через решетку хватает его за горловину рубашки, прижимая щеками вплотную к холодному чугуну. — Что ты здесь забыл, Хван? — шипит злобно сквозь зубы. Хёнджин не отвечает, только смотрит в бешеные глаза, проходится взглядом по маленькой капле крови, стекающей с кончика брови у виска, по крупному следу под глазом, который вероятно вот-вот превратится в фиолетовый ужас, по ярко-красной щеке. Хочется вырваться из цепкой хватки чуть дрожащих рук, но Хёнджин почему-то не может привычно убежать даже сейчас, когда вероятно вот-вот его просто резко дернут в другую сторону, расшибая об одну из двух балок, зажимающих его голову сейчас, или переместят руки на горло, чтобы наконец-то задушить. Он не может уйти, когда побитое лицо Минхо настолько близко, что в плотно сжатых зубах и полных злости глазах улавливается та самая очень важная деталь, которая раньше всегда ускользала, притворяясь чем-то другим. Отчаяние. — Ты никому не скажешь, понял? — Ли шипит, тряся за воротник сильнее, — Никакой полиции, никакой скорой или органов опеки. Заруби это на своем красивом носу, или зарублю я. Хёнджин не может уйти, но и выдавить слова тоже не получается. — Какого хрена ты молчишь? — теперь он почти кричит, судорожно пытаясь найти что-то в лице Хвана. — Я… — Ты даже здесь не можешь ответить? Я что много прошу? Просто согласись блять, просто скажи что-нибудь. Его голос сквозит чем-то похожим на панику. Он отпускает воротник, немного пятится назад и резко ударяет себя кулаком по и без того слабой ноге. Глаза Хёнджина в ужасе расширяются, он принимается мотать руками в разные стороны, отрицательно мотая головой, как болванчик. Ему хочется, чтобы вся эта череда мучений закончилась. Слезы текут из глаз крохотными ручьями, он протягивает руки через ограду, наваливается на неё всем телом и всё-таки подцепляет Минхо за рукав. Тот мгновенно замирает, поглядывая то на руку, то на заплаканное лицо Хвана. Он громко выдыхает, разжижает кулак и делает шаг вперед к разделяющей их черте. — Что с тобой? — голос звучит твердо, все еще напряженно, но как-то старательно мягко. Хёнджин чуть вздрагивает от сокращения дистанции. Он отрицательно мотает головой. — Ты не можешь говорить? Шумно сглатывает и кивает. — Слушай, — будто еще мягче говорит Минхо, — я не хотел так грубо себя вести. Просто никому не рассказывай, ладно? Пожалуйста. Хёнджин выглядит явно не согласно, но всё-таки сдается под натиском умоляющих глаз, и смиренно кивает. Ли тоже кивает, но уже благодарно. Он вдруг легонько улыбается, кладет ладонь на щеку Хвана и стирает пальцем одну из слезинок, внимательно разглядывая знакомое лицо. Хёнджин вздрагивает от неожиданного движения. Минхо убирает руку. — Спокойной ночи, — говорит он тихо, снова благодарно кивает и быстрым шагом уходит в дом. Хёнджину хочется его остановить. Хёнджин не может.