скетчбук

Why am I alone

Почему же я один? 

홀로 남겨진 지금 누군가 필요해

Я так одинок, мне нужен кто-нибудь, 

지금 누군가 필요해

Я нуждаюсь в ком-то сейчас. 

Ye 침묵을 지키는 사이에

Пока я молчу, 

모두를 떠나 보낸 듯 해

Все продолжают проходить мимо. 

내 머릿속에 울리는 siren

Слыша сирену в моей голове, 

확실히 이건 아닌 듯 해

Я начинаю задумываться: "А правильно ли я поступаю?" 

침묵을 지키는 사이에

Пока я молчу, 

모두를 떠나 보낸 듯

Все продолжают проходить мимо. 

Oh now I got to do something

Сейчас я должен сделать что-нибудь.

Минхо нет в школе уже почти неделю. Джисон утверждает, что ничего страшного точно не случится из-за каких-то разбросанных пачек кошачьего корма. Сынмин подмечает, что Хан постоянно защищает своего знакомого с пеленок, который между прочим перестал общаться с ним без причин, а буллинг Феликса вообще начался из-за косого взгляда на курильщиков, так что попасть в список неугодных проще простого. Хёнджин не может слушать эти пустые разговоры в коридоре, не может ходить на миллион занятий, не может смотреть по утрам уставшей матери в глаза. Его по пятам преследует тошнота, перекрывая воющий от голода живот, потому что мутит всё-таки от жизни, а не переедания. — Выглядишь как-то не очень, — подмечает Джексон, открывая дверь. У него волосы на пару тонов светлее, чем в прошлый раз, широкая майка, выключенный свет на кухне (может лампочка все же не выдержала круглосуточной работы?) и кажется спрятанный получше алкоголь, а у Хенджина уже дергающийся глаз. — Спасибо, взаимно. — Эй, — репетитор поднимает руки в сдающемся жесте, но на его лице написан план всё выяснить, — спокойнее, боец. Иди за стол. Тебе чай или уже дорос до пива? — Я все еще несовершеннолетний. — Стресс прибавляет пару лет, а по моей скромной оценке тебе сейчас около сорока пяти. Так будешь? Хёнджин мотает головой. Джексон пожимает плечами и практически падает на стул напротив. Он выглядит настолько довольным, что у Хвана закрадываются подозрения о его скрытом садизме. — Что там у тебя? Школьник хочет стукнуть учебником по столу как можно демонстративнее, но вместо этого замирает, чтобы осознаться. А что он теряет от небольшого разговора? Джексон не расскажет никому из его знакомых, как позорно Хёнджин формирует мысли, когда речь заходит о чувствах, вероятно он не осудит, не доложит родителям об отлынивании от занятий. Вообще-то он лучший вариант. — Учеба, — Хван трагично разводит руками, — всё это ради поступления на финансиста, просто потому что это лучше всего для будущего. Я бесконечно вынужден учить тонну информации, у меня нет времени увидеться с другом, но даже когда мы видимся, я понимаю насколько отрезан от реальности. Ко мне пристал маргинальный одноклассник, а я сорвался и бросил в него кошачьим кормом и теперь не знаю что будет. Джексон прыскает от смеха, но все же натягивает маску ответственного человека через пару секунд. — Не хочу звучать как занудный старший, — говорит он, принимая до жути наставнический вид, — но твоё будущее не складывается исключительно из хороших оценок. Поверь, многое решается знакомствами, верным окружением, которое сможет поддержать, а если отрезать себя от мира в угоду баллов или стороннего мнения, то есть риск утонуть в одиночестве. Джексон улыбается немного грустно, указывая в сторону холодильника, который наверняка заполнен алкоголем, а не вкусной едой. Хёнджин вдруг понимает, что у его репетитора хорошая квартира, хороший университет, но вряд ли счастливая жизнь. — Эй, не принимай такой сочувствующий вид. У меня все хорошо, но многие вещи действительно доходят слишком поздно, а потом приходится восстанавливать что-то по кусочкам. Успех важен, так что я не буду читать нотации о верном выборе, но ещё важно не потерять себя во всей этой гонке. Я стены вокруг тебя практически облизать могу, а на тебе и следа не останется. Носят с собой дом только улитки да черепахи, людям такое не нужно, так что вылезай из панциря. А что касается этого твоего одноклассника… Во-первых ты человек не слабый, так что нападки дураков выдержишь, а во-вторых я и сам в школе был не сахар, ты бы наверное тоже меня окрестил может не маргиналом, но как минимум зазнавшимся хулиганьем, но не все кто в твоем возрасте прикладываются к бутылке, хотят смешивать каждого встречного с грязью. Хотя должен признать, что кошачий корм в лицо это изобретательно. Они оба смеются. Хёнджин чувствует, что груз с плеч не уходит, но становится немного легче. — Он в упаковке был, — все так же хихикая, говорит младший, оправдательно махая руками. — Тогда тем более нечего волноваться, а если обижать кто-то будет, я им наваляю. — Вот это точно режим занудного старшего. — Занудные старшие предлагают поговорить, а я предлагаю выдать пинков, — Джексон заговорчески подмигивает. Они принимаются за Английский, и Хван путается чаще обычного. Он получает от репетитора смешки и беззастенчиво лупит его за непрофессионализм, совсем как на самых первых занятиях. Сегодня Хёнджин идет пешком, подстраивая каждый шаг под музыку, которая громко играет в наушниках, заглушая проезжающие мимо машины. Рядом с домом он видит уже знакомую картину: Минхо в тонкой футболке и драных штанах, развалившись на лавочке, нетерпеливо щелкает пальцами. Есть в полотне недавних дней только одно изменение, которое неприятным пинком грязных ботинок пачкает что-то внутри. Лицо и руки одноклассника раскрашены фиолетовыми пятнами. Над скулой возле глаза расцвел крупный синяк, на предплечье виднеются следы от крепкой хватки, кажется такие же есть где-то на шее. Локти исполосованы крохотными царапинами и красными точками, такие обычно остаются на коленках детей, упавших во время игры. Хёнджину хочется достать зеленку или ускорить шаг, но вместо этого он молча садится рядом. — Ты сегодня позже обычного, — с хитрой улыбкой говорит Минхо, переставая щелкать пальцами и все-таки переводя взгляд с пейзажа на знакомого. Ли смотрит самоуверенно, немного щуря кошачьи глаза. Лицо Хвана вытягивается, он пытается встать, чтобы покинуть эту странную посиделку с собственным сталкером и как дикое животное петлять в попытке замести следы. Его останавливает вытянутая рука. — Спокойно, — коротко смеется юный преследователь, сменяя свою серьезную мину, на добродушный вид, — я Джисону написал, он сказал мне когда ты возвращаешься. — Придурок, — ворчит Хёнджин, надувая щеки. — Вот это ты слова оказывается знаешь. Обязательно доложу каждому преподавателю. — Мы не на территории школы, к тому же тебя никто не послушает. Минхо довольно, даже немного гордо кивает. Может всё-таки мазохист, раз ещё и сюда приперся… — Так что ты хотел? ”Преследователь” роется в своем переносчике хаоса, который у нормальных людей зовется сумкой, достает квадратный скетчбук с черной обложкой и сует его почти под нос. Хёнджин принимает странный подарок, цепляется пальцами за плотный материал, но смотрит все равно в разукрашенный лицо. Он старается избегать яркого припухлого пятна, хоть и понимает что жалеть тут не надо, наверняка очередная драка с такими же агрессивными старшаками, ну или бой без правил за пачку сигарет с бездомными. Это не имеет значения. Хёнджину просто хочется цепляться за другие цвета в этой картине: покрасневшие от ветра щеки, почти черные нахмуренные брови, чуть выжидающие искры в поверхностно-безразличных глазах, тень от длинных ресниц, на которых наверняка можно было бы удержать даже карандаш, легкое напряжение в острой линии челюсти. Если бы ему сказали написать сочинение с разбором этого момента, то он бы точно завалил распознание дополнительных смыслов. — Тебе же ведь нравится рисовать? — его попытки в анализ нагло прерывают. Хёнджин смотрит недоуменно то на подарок, то на самого дарителя. — Я не рисую, — тихо говорит он. Теперь очередь Минхо выглядеть по-дурацки, медленно моргая, словно его мозг просто не способен это осознать. — Странно, я же видел как ты постоянно что-то калякаешь. — Я раньше… калякал, — Хван проговаривает это слово немного неловко, — уже давно так не делаю. — Чего это? — Времени нет. — Мне казалось, что это делает тебя счастливым, — Минхо переводит взгляд куда-то вдаль, немного хмуря брови, словно раздумывает о тайнах мироздания. — Я думал, что на любимые вещи всегда можно найти время. Хёнджин смеется слишком громко, долго и совсем немного отчаянно, получая вопросительный взгляд. — Это мило, — говорит он, понемногу успокаиваясь, — мило когда это говоришь ты. Помню как вы все смотрели на меня, когда я рисовал. Каждый раз, когда к кому-то приставали за любимые книжки, девочек, которые нравятся, одежду, я думал только о том, что буду следующим. — Кто такие эти «вы все»? — Минхо смотрит немного хищно, сидя на месте, но будто нависая сверху, — Разве я когда-то лез к людям из-за такого? Хёнджин хочет ответить что-то колкое, но даже среди слухов не может вспомнить причин конфликтов. Можно было бы на этом и закончить, но что-то внутри не дает вот так позорно замолчать. Он помнит Феликса, такого прекрасного, солнечного, сильного Феликса, которого погасили и растоптали, будто он просто веселая игрушка. Впервые в жизни он не замолкает, а гордо поднимает подбородок, не отводя взгляда. — Но ведь у всех твоих драк есть причины или ты просто набрасываешься на первых встречных? Разве все основания достаточно веские? Даже если ты не пристаешь к изгоям, вспомни, что именно твоя компания портит им жизнь. Они заставляют девочек прятать свои лица и сидеть на изнурительных диетах, травят всех кто не может дать им отпор, вырывают волосы просто за их цвет. Ты хоть когда-то останавливал их? — А разве ты кого-то останавливал? — Это другое, — упирается он, чувствуя болезненный укол куда-то под ребра, — тебя они слушают. — Меня они боятся, — резко поправляет Минхо, подчеркивая каждое слово, — но не слушают. Я не могу защищать каждого беднягу, так же как и ты не можешь. Не забывай, что мы разные, но все еще живем в одном мире, Хван, а в нем много чертовых проблем. Так что прости, что не играюсь в героя. — Значит впрягаться за других не можешь, а кидаться на людей из-за плохого настроения всегда горазд? Минхо усмехается как-то особенно горько и резко встает с лавочки. Хёнджин не меняется в лице, но едва заметно вздрагивает. Ему кажется, что сейчас из его глаз полетят искры, а лицо украсит такой же синяк, когда Ли немного оборачивается. — И всё-таки попробуй рисовать, — говорит он, совсем немного улыбаясь. А потом уходит. Когда Хёнджин возвращается домой, все-таки открывает этот злосчастный скетчбук. На первой странице криво нарисовано что-то странное, будто автор использовал не руки, а зубы. Под этими каракулями небрежным почерком написано «Ты похож на хорька». Мама зовет есть. Обычно он очень дорожит моментами, когда может разделить с ней пищу, пусть даже в компании пустого стула для отца и всегда молчаливо, но сегодня мясо кажется тухлым. Хёнджин знает, что дело не в сроке годности, а в его гнилом языке. Феликс был четырнадцатилетним подростком из Австралии с волосами цыплячьего цвета, россыпью веснушек, плохим знанием языка и мягким характером. Хёнджин знал, что у него нет шансов обойтись без нападок, но не мог устоять перед очарованием этого мальчика. Они не говорили в школе, Хван просто хотел жить спокойно, тихо утопая в своих увлечениях и не получая за них, а Феликс все понимал без слов. Слишком хороший человек для мира, слишком хороший друг для Хёнджина. Он никогда не молчал, всегда улыбался в ответ, но пытался постоять за себя без драк. Умел, но не хотел решать проблемы так. Его гнобили за каждый взгляд, каждое слово, просто за сам факт существования, а он всегда встречался с Хёнджином в парке, хвалил рисунки, слушал чересчур эмоциональные рассказы, обсуждал книги и улыбался-улыбался-улыбался. А однажды он просто пропал. Забрал документы, перешел на домашнее обучение, уехал с родителями из города. Учителя сказали, что случился «инцидент», Джисон сказал, что случилось избиение, родители Феликса сказали, что случилась депрессия, и попросили больше никогда не связываться с их сыном. Хван хотел защитить свое право на увлечения, но вместо этого потерял друга, потерял любимые дела, потерял любые намеки на счастье. Сейчас он просто плывет по течению. Так хорошо прячется от других, что сам не может себя найти. Когда мама спрашивает как дела на учебе, Хёнджин встает из-за стола и уходит выворачиваться наизнанку, чтобы избавиться от этого несчастного ужина. Он знает, что никто за ним не пойдет, так уж принято в их семье. У него тоже так принято.