Часть 1

Ночь опустилась над землями графа тихо и тяжело, как сырой мрак из погреба. Ни одна свеча не горела в окнах, ветер замер между деревьев, и даже крик совы казался здесь неуместным. Поместье спало, и только один человек — хотя человека в нём давно уже было мало — вышел за пределы усадьбы. Он не спешил. Его шаг был ровным, выверенным, почти грациозным. Мягкая ткань чёрного плаща еле слышно шуршала о траву, в темных прядях волос запуталась тень, а бледное лицо скрывал капюшон, будто сама ночь решила остаться анонимной. Граф Ровер шёл туда, где спали овцы. Кованый забор был заперт — конечно. Но разве может железо удержать того, кто питается вечностью? Молодой человек проскользнул внутрь загонов, огляделся. Всё было тихо. Слишком тихо — даже дыхание животных было приглушённым. Ровер подался вперёд, выбрал одну из овец — белую, мягкую, с глупыми глазами, полными недоумения. Она не дёрнулась, когда он поднял её на руки. — Прости, — тихо сказал он, почти ласково. — Сегодня ты у меня на ужин. — Овца глянула на него так, будто что-то понимала. — Да, знаю. Не лучший выбор. Но ты хотя бы не станешь вонять страхом и лгать, как люди. И не будешь потом просить. Это… проще. Он унёс её за склады — туда, где пахло сеном и холодом. Там, поставив овечку на копыта и присев на корточки, он аккуратно пригладил шерсть, без проблем нашёл пульс и без лишней спешки вонзил клыки в нежную кожу. Кровь лилась тихо, почти невесомо — как вино из тонкого бокала. Но момент одиночества длился недолго. — Милорд, простите, что отвлекаю вас от столь… пикантной трапезы. -Голос был ленивый, обволакивающий, как дым после пожара. Ровер затаился на долю секунды, а затем медленно выпрямился, отпуская овцу. Она с тихим звуком опустилась на землю. Парень не обернулся. — Возвращайтесь, куда шли, — тихо бросил он. — О, я бы так и сделал, — мягко отозвался Скар. — Но знаете, ваши ночные прогулки шумнее, чем вы думаете. У овцы, смею заметить, было выражение лица не хуже, чем у половины вашего совета. Он вышел из тени, небрежно заправляя за ухо прядь — белую, как молоко, с алыми всполохами. Его походка была расслабленной, почти неуважительной. Пусть с недавних пор он и числился в поместье как простой пастух, но ни один его шаг не был случаен. — Удивительно, но теперь я сплю даже хуже, чем до приезда, — заметил он. — А ведь думал, что горный воздух полезен для нервов. Ан нет. Оказывается, кровь в траве и бледные силуэты между хлевами портят эстетику. Ровер молчал. — Милорд, позвольте предложить вам… альтернативу. — Он говорил с почти издевательской вежливостью. — Я вполне подхожу на роль донора. — Вдруг завёл светловолосый, щурясь. Ровер пока не понимал что движет неуважительным слугой. — Не шумлю, не брыкаюсь, регулярно качественно питаюсь. И главное — добровольно отдамся вам. Можете пить сколько угодно, не опасаясь испортить репутацию местным зоофилам. — Не смешно, — бросил Ровер, поворачиваясь. В его глазах мерцала злость, но она была сдержанной. — Я и не пытаюсь, — пожал плечами Скар. — Просто констатирую. Вас, милорд, рано или поздно поймают на том, что вы делаете. Кто-нибудь из слуг или деревенских. Они не такие глупые. А я… я уже видел не раз. И, заметьте, ничего не рассказал. Только сделал выводы. Он подошёл ближе, остановившись на приличном расстоянии, но достаточно близко, чтобы их разделяло не больше пары шагов. — Мне проще стать вашей официальной кормушкой, чем переживать, что однажды вы натворите бед. — Брюнет хотел бросить «почему вас это волнует?», однако ему не дали произнести и слова. — Это в моих интересах, как бы это эгоистично ни звучало. И, между прочим… — Он склонил голову к плечу, взгляд стал внимательнее. — Идея, что вы пьёте только мою кровь, странным образом греет моё сердце. Ровер смотрел на него долго. Устало. Словно перед ним не человек, а назойливая загадка, которую он не просил разгадывать. — Вы слишком много говорите. — А вы слишком много молчите. На некоторое время воцарилась пауза. Скар давал время господину для раздумий. Как и упоминал, он не первый раз застаёт своё начальство за сим процессом, однако впервые он вмешался. Не впервые в груди колышется волнующий огонёк. — Я подумаю, — наконец выдохнул Ровер. — Уже прогресс, — довольно кивнул Скар. — А теперь, если позволите, я удалюсь, прежде чем вы решите испробовать мою кандидатуру прямо сейчас. Морально я ещё не готов. Он развернулся, и на прощание бросил через плечо: — Надеюсь, овечка была вкусной. Но, поверьте, я сочнее. Только когда он исчез за углом, Ровер выдохнул сквозь зубы и посмотрел на овцу, что лежала без движения у его ног. — Что скажешь, а? — устало пробормотал он, глядя в пустые глаза. — Мы оба в дерьме.

***

Утро над поместьем пришло неохотно. Солнце едва прорезало тонкий туман, лениво растянувшийся над склонами. Запах сырой земли, мокрой древесины и овечьей шерсти витал в воздухе. Двор заполнялся звуками жизни: скрипом калитки, шарканьем ног, тихими голосами работников. Ровер сидел за столом в кабинете, чашка кофе стояла перед ним нетронутой. Горький запах обжаренных зёрен никак не мог перебить металлический привкус ночи. На столе — доклад о состоянии владений, пара писем от соседей-аристократов и карта с отмеченными складскими постройками. Последний пункт он разглядывал с особым вниманием. В дверь постучали. Ровно, дважды. — Войдите, — бросил он, не поднимая головы. — Милорд, — прозвучало с тем самым знакомым оттенком учтивого нахальства. Скар прошёл внутрь, сняв перчатки и заправив их за пояс. Его волосы были чуть растрепаны утренним ветром, а алые пряди ловили солнце, будто игриво напоминая, что он здесь — как пятно крови на мраморе. — Скот в порядке, — отчитался он. — Никто не сбежал, никто не умер. Хотя одна из овец, кажется, перенервничала. Наверное, ей приснилось, что её кусают за шею. Ровер поднял взгляд. — Вы ведь знаете, где дверь? — Разумеется. Но подумал, что вы захотите услышать отчёт лично. — Скар подался ближе, не переходя, впрочем, грань фамильярности. — И, раз уж вы спросите — да, я действительно спал этой ночью. Минут двадцать. Под сараем. Очень душевно. — Никто не просил вас сторожить мои владения в столь буквальном смысле от меня же, — холодно бросил Ровер, откидываясь в кресле. — И если вы рассчитываете, что я приму ваше предложение только потому, что вы настойчивы, то, боюсь, вы переоцениваете себя. — Милорд, я всегда себя переоцениваю. Это мой лучший навык. Светловолосая особа прошлась вдоль стены, будто разглядывал книжные полки, хотя точно знала, что там лежит. Это было скорее сценой: показать, что он не спешит, что чувствует себя уверенно. И это бесило Ровера куда больше, чем любое прямое слово. — Вам нужно уехать, — наконец произнёс граф сдержанно. — Куда именно? — Скар обернулся, прищурившись. — Назовите направление, я тут же соберу мешок овсянки и исчезну в рассвете. — Вы же не пастух, — спокойно добавил Ровер. Он ещё с дня прибытия знал сущность Скара. — Вы — человек, которого подослали. Вопрос лишь в том, кем. Скар замер. Лишь на миг — но этого хватило. — Если бы я хотел вашей смерти, милорд, я бы не предлагал вам собственную кровь, потеря которой стоила бы мне жизни. Я бы дождался, пока вы обессилеете. А затем вскрыл бы вам глотку и свалил всё на дикого волка. — Он улыбнулся, щуря глаза, считывая реакцию Ровера на его слова. — Но, видите ли, вы мне понравились. И это, к несчастью, искренне. А когда мне кто-то нравится, я обычно порчу ему жизнь. Ровер встал. Брови нахмурены. Он крайне недоволен тем фактом, что ему так откровенно признаются в невзаимных чувствах. Так ещё и простолюдин. — Если вы не покинете мои земли до конца недели, я помогу вам убраться. Ногами вперёд. — Юноша подошёл ближе. Вплотную. — И если вы ещё раз заговорите о своей крови — я действительно попробую. Только чтобы доказать, что вы ошибались. — Так вы не отказываетесь? — прошептал Скар, чуть поднимая брови. — Значит, есть шанс. — Он сделал полшага назад — не трусливо, а будто уступая сцену. — Прекрасно. Тогда я пошёл. Надо кормить ваших овечек. Он вышел из кабинета, оставив за собой только лёгкий запах дыма и свежей травы, добавив напоследок не громко: — Хотя бы тех, что ещё целы. Ровер стоял молча, смотря на прикрытую дверь и чувствуя, как зубы словно ноют сами по себе. Его инстинкты начинали говорить громче разума. И он выругался. Тихо. Так, чтобы слышал только он.