Тем, кто ложится спать

Некогда мне хотелось утверждать – мужчины не умеют любить. Прошло какое-то время, и этот тезис боле не казался верным. Ведь есть любовь плотская, тонущая в одной только страсти, а есть и более возвышенная – духовная. Сражаясь с собственной похотью, человек переходит от животного инстинкта к настоящим чувствам. И вскоре получает награду – жгучий трепет сердца при одной только улыбке любимого. В какой-то мере этот переход был для меня лёгок: может, тому причиной служило отсутствие вокруг меня достойного объекта обожания. Не было ни блеска в глазах, ни бабочек в животе. Все было слишком просто. Люди вокруг любили, нежили друг друга в объятиях, целомудренно целовались по темным углам. Некоторое время я не чувствовал ничего. «Ничего» – пустота, черная, вязкая, она покрывала сердце броней отчуждённости даже в самом людном месте. «Хорошо тебе, ты-то одинок» – сказал однажды кто-то. И был прав: тот, кто одинок, не будет покинут. Иногда, вечерами, этот мир рушился, как карточный домик, и жизнь оборачивалась спиной. Приходили рыдания, бессонница и все прочее, присущее только двум самым счастливым на планете людям – влюбленным.

***

Город распластался в долине мира выжженным пятном. Река проползла сквозь него, словно огромная змея, сверкая черной, как смоль, чешуей. Хотелось романтизировать всё: от чайника на плите до густого тумана за окном. Именно сейчас, когда отнюдь не похожая на себя осень, холодная и тусклая, владеет улицей. Именно сегодня, когда пылкие молодые люди ходят под руку, часто, с наигранными улыбками они сидят на кухне и ждут, ждут, ждут... Я не верил себе. Хотелось сказать что-то человеческое, но все, что проходило в голову, сразу казалось бредом сумасшедшего, которого ожидают только бесконечные, неосязаемые дни в цепких лапах государственных больниц. Я знал и чувствовал – вот он, тот самый трепет души и тела. Он представлял жизнь невероятно огромным событием. Казалось, он не умеет даже чувствовать – медленно раскрывались лепестки его прекрасной и чистой души. Не было человека, способного прочитать его как книгу, с первого взгляда. Годами, месяцами и неделями мы находись рядом – и все же, каждый раз для нас открывалось в нем что-то новое, трепетное и почти дикое. Конечно, я знал – для подобных мне существуют гниющие стены и холодная койка где-то далеко, за сотни километров, окутанных только вечной мерзлотой. И все же я любил. Той, горячей, бессменной и неутешной любовью, какой любят смертельно больные тех, кто прежде окружал их. Любил ли он? Безусловно, да – у него было уже к тому времени многое, чего я боялся желать.

***

Эти несколько недель я чувствовал его. Страх смерти. Раньше мне казалось – вот она, столь желанная и неприступная любовь. А теперь между нами будто разверзлась пропасть. Ведь нужно лишь мгновение – и человек уже валяется в твоих ногах, низвергая из себя животный страх. Неизменный, знакомый задолго до твоего рождения. Таков Он – страх смерти. Человек может смеяться над ним, утверждать, что рано или поздно горякая участь постигнет каждого. Но окажется у его горла нож – и вспорхнет в душе Он. Мысли были разные, и слова были иные. Одно было лишь чувство – властное, всепроникающее, злобное. Рождённое во тьме, оно осталось там, незримое и глухое к людским грехам. И было оно двуликим. Одна маска его, подобно солнцу, дарила ангельские крылья чувствующим, скрепляла пылающие сердца. Но вторая, бледная, как луна, царила торжественно грозно, и тщетно люди пытались озарить ее пламенем свечи. Мне виделось – я стою у утопающего в цветах гроба, осознавая одно: тебя больше нет. С тобой должно было растаять все то, что осталось от моего неподдельного счастья и одновременно с тем горького чувства вины. Будто это мое тело исощрено шрамами и запачкано черной кровью. Мне хотелось быть рядом. Я буквально мечтал увидеть его хотя бы мельком. Знать, что он есть, что остались ещё чувства, что где бы он ни был – ему хорошо. Я страдал – духовно и физически. Мой день повторялся вновь и вновь, так и нашептывая голосом неизбежности – это никогда не кончится. Я отчётливо знал, где он. Знал и чувствовал – даже если мы увидимся, то будем стиснуты тусклым окружением больничных стен. Нужно будет купить букет цветов – пропускной в белые таинства палат. Мы, может, улыбнемся друг другу. Я спрошу «Ну, как ты?», а он ответит, натянуто улыбнувшись: «Нормально». Мы посидим какое-то время молча, пока не настанет пора прощаться. А затем – опустошение и вновь подступившая тоска. Конечно, я мог просочиться к нему и днём, но будет ли эта встреча действительно только нашей?

***

Туман, сгущаясь, напирал на стекла. Серые будни растворялись – нечто прекрасное заполняло комнату. Вновь блестели капли, осевшие на стекле. Сумерки, словно большое, изящное животное, закладывались в парадные и окна. Мне никогда не избавиться от этой картины: плывущая тьма, художественно захламленный стол и наша кассета. Отдельным удовольствием было говорить «наша» и иногда даже «моя» – новая, современная музыка, достояние подлинного художника-романтиста. Тогда я был действительно счастлив. Эти коротки мгновения, часы, проведенные у кого-нибудь на квартире, кучи отработанных демок. Счастье появляется одинокой птицей, незаметно проносится мимо, и вот, ты уже сидишь на кухне, смотришь на пар, исходящий от чая, и думаешь, как хорошо было когда-то. Мне все чаще хотелось прибегать к воспоминаниям. Ведь долго не видеть кого-то близкого означает лёжа в постели долгими вечерами вновь и вновь являть пред собой его образ. Ах, эти чудесные несколько месяцев, когда ты сбежал от этой суки Марьяны и жил у меня. Не было лучшего начала дня, чем услышать с кухни приглушенную мелодию – пусть, она иногда обрывалась, пусть мои нервные соседи колотились бы в дверь. Я чувствовал это безумно, безудержно, с одной только целью – любить ради любви. Я ощущал тупую печаль, осевшую во мне камнем, вновь и вновь тонет в какой-то дикой надежде, как они сменяют друг друга наподобие необъяснимого, страшного хоровода. Надежды. Кухня. Сигареты. Чай.

***

«Здравствуй » – дрожа, шепнули мои губы. «Здравствуй » – ответили его. В тусклом свете одной-единственной лампы он выглядел одухотворяюще: чуть боле, чем обычно растрепанные волосы, ничуть не тронутая ночью мягкая улыбка и глаза. Они сказали все, что нельзя было выразить словами. Ему было больно. Я вдруг понял – это правда. Вновь обнажились все те же маски, которые мы надеваем при незнакомцах, родных и друзьях. Я видел, насколько ему больно. Выразительную, ту самую улыбку, которую нельзя отнять у человека, улыбку, прочертили острые полосы дыхания мрачной тьмы. Я прислонился к холодному стеклу, и через мгновение у нас было средство общения. Пустое, банальное «Как ты?» – написал я на тающей влаге. Он кивнул – «Нормально» страшную тайну хранили блекло-голубые стены. «Хочешь?» – я показал ему пачку сигарет. Последние. Ни денег, ни времени. Он только растянул уголки губ – поблескивали в темноте маленькие алые капельки, словно роса осевшие на нежной коже. «Ему больно» – помнил я. Чуть выше того уровня, куда я мог бы дотянуться, встав на мысочки, зияла чернотой форточка. Одурманивающе пахло эфиром и кровью. Едким пятном подступал страх. «Хочу, – подрагивающими пальцами вывел он – но не могу» – и показал глазами вглубь палаты. Отойди он чуть подальше, мертвенно-черная тьма поглотила бы и его. Я боялся – если сделает эти несколько шагов, больше не посмотрит утешающе, сочувственно. Будто бы это мне больно, будто не на нем сейчас несколько слоев повязок, обволакивающих, загребущих, в черной липкой крови. Его цепко держало. Чувство испуганного зверька в клетке. Между нами стекло, невидимое и холодное и изогнутая, словно коварные коготки хищника, решетка. «Я очень хочу забрать тебя. Домой» – торопливо, и от того неразборчиво написал я. Виктор прислонил ладонь к стеклу. Мы, разделенные иллюзией свободы, молчали. Он не смел поднять головы, волосы, цвета вороньего пера, ложились мягко и небрежно. Я не мог видеть его прекрасных глаз. – Я тоже. Тоже очень хочу домой. – его пальцы мелко дрожали, отбивая ритм всепоглощающего страха. Я слышал – кап-кап о выбеленную доску подоконника с той стороны. – Мне ещё немного. Может, три-четыре дня. Четыре долгих дня. – он все смотрел вниз. «Я устал» – читалось в жестах его тела. Больше всего в тот момент мне хотелось коснуться его. Пускай мельком, может, всего на долю секунды, но я был готов сделать всё, абсолютно всё для него. Немногое, что было тогда я решительно бы отдал, лишь чтобы ему стало хоть немного легче. Я любил, люблю и буду любить. Дрожащими от смешения горящей крови и страждущего от чувств ума, я нарисовал ему сердечко – глупо, даже слишком просто, а он только накрыл свои блестящие искусанные губы ладонью и улыбнулся. Искренне, живо, пускай немного блекло – он улыбнулся мне. Я грезил, видел во снах – эта прекрасная улыбка принадлежит лично мне. Никому больше. Одному мне дозволено будет видеть, как медленно уголки его губ поднимаются. Лишь я могу коснуться их, осторожно, даже ласково погладить самыми кончиками пальцев. Мне не нужно было «владеть», прельщало разум и сердце единственное – чувство. Виктор тихо скукнул по стеклу пальцем, вернув меня в немилосердную реальность. Тающая картинка была дополнена стрелой. Мы простились на рассвете. Прошло несколько часов, с тех пор, как я стоял у окна удручающего вида серого здания. Пронизывающий холод и завывающий ветер были единственными, кто мог слышать меня. Сколько долгих мгновений утекло вот так, пока мы молча смотрели друг на друга? Сколько раз мой ночной визит на охраняемую территорию мог пренеприятнейше прерваться? Мы жертвовали. Всем, чем было можно, и чем нельзя. Время теперь измерялось приступами боли и отчётом горестных минут. Мне пора было уходить. Четко осознавая жесткое, разбивающее хрупкую, мимолетную крупицу счастья, слово «надо», он прислонился к стеклу. Меня вновь бросило в жар от короткого: «я буду ждать тебя завтра» «Ох, Гоша, Гоша, что же ты творишь» – витало в воздухе, пока я ехал домой, где меня ждала только пустота. Конечно, я мог назвать это место «домом», но ощущение глубокой тоски никуда не делось.

***

Я снова был здесь – нарастающая тьма, когтистые, огромные деревья и несколько квадратиков жёлтого света, бесстрашно страдающих городской мрак. Я принялся заглядывать во все окна, и когда почти угасла надежда увидеть его, в последнем, зияищим, словно черная дыра, проеме, стал различим угловатый силуэт. На этом окне не было решетки. «Витька!» – чуть не выкрикнуло сердце. Несколько шагов, разделявших нас, расплылось в огненную реку, и я почувствовал сладкое жжение. Казалось, сейчас, именно сейчас из-за угла выйдет вахтёрша, и мне придется бежать. А я, застыв с дурацкой улыбкой, уже не смогу – все мысли исчезнут, и останется только темный силуэт. В эти минуты я вспоминал все уменьшительно-ласкательные варианты его имени. Хотелось сжать его руку, очутиться ближе, ближе, только бы знать, что он реален. Мы были рядом и одновременно так далеко, могли чувствовать дыхание друг друга, но о большем не шло и речи. Забыв все страшные сны, рвались все отчаяннее, одержимые чем-то большим, чем любовь. Он протянул мне всю в нежно-голубых прожилках руку, и туго стянутые, столь старательно скрываемые чувства полыхнули, озарив нас столь ярким огнем, что мы, подобно Данко, могли освещать себе путь истинный. Виктор верил мне. Осторожно свесив ноги вниз, вернул руку – мы едва соприкоснулись, а я уже почувствовал, как он дрожит. От холода, страха, боли. Я был готов поклясться – он смотрел так ясно и понимающе, что мои ноги подкашивались сами собой. Ещё с мгновение я осознавал – живое, трепещущее тело в моих руках. Его ладони легли мне на плечи, а взгляд – в душу. Хотелось сказать, как чертовски легко стало, и в сотый, в тысячный раз повторить, как он прекрасен. Но его губы растянулись в мягкой улыбке, и, кажется, все, абсолютно все пропало. Наконец, только мне одному принадлежащая жгучая, искренняя улыбка. Вот, мы уже разрываем касания, но всего на несколько секунд. Я все ещё держу его руку, точно не будь этого – он исчезнет, или все это окажется сном. – Замолчи. Ничего не делай. Я сам хочу. – он вдруг обнимает меня. Нежно, снова отдаваясь всецело, медленно заставляя израненное сердце обливаться кровью, но совсем не так, как было бы это от боли. Вновь запах такой далёкой, почти забытой весны, удушливого дыма и несчастной, от того столь сладкой любви. – Я так скучал. – тихо произносит он, когда мы возвращаемся в понурую серость. Выделяет это слово, играется с ним, как кошка с мышкой. Может, только, без злобы. Он вновь касается моей спины, а я ещё не могу вообразить себе, каково это – любить и быть любимым. Его руки, словно раскалённый металл, оставляют следы на моей коже, и я вдруг чувствую нечто парящее, острое, отнюдь не похожее на боль. Не веря себе, я чувствовал, словно в том сне, его теплое дыхание на шее и лице. – Витьк, ты только не замерзни. Этого только не хватало. – я нахожу повод оборвать эти сладкие муки и укрываю его узкие плечи своим пальто. – У меня ещё свитер теплый, а на тебе одна рубашка. Но Виктор только возвращает взгляд небу и все держит мою руку. А мне хочется кричать – да, мы здесь, сейчас и есть между нами то самое, запретное. И пусть хоть одно существо на этой планете укажет на вред обществу, нанесенный нами. – Ты мне снился, представляешь? – он обрывает тишину, повисшую меж нами липкой паутиной. – Помню, что ты взял меня на руки, а я обвил твои плечи. Мне все хотелось сдернуть твой галстук. Он был какой-то дурацкий, прятал твою красивую шею. Ещё помню: ты говорил мне нечто ласковое и не давал забыться. Мне стоило бы кричать от боли, но ты был так нежен, что хотелось только продолжить эту ужасную муку. Я почувствовал – ты коснулся меня особенно осторожно, а потом – холод и режущий свет. Его слова – вспышки, его глаза – темные озера, отражающие лунный свет. Меня, застывшего в странном забвении, вдруг озарило – он тоже чувствует. Было ли все это по настоящему? Эти нежные касания, что-то большее, чем разговоры – все это казалось мне только сном. Очередными несбыточными грёзами, наутро отдающие горечью огненной боли. Если все то, что мы чувствовали тогда – только новый приход? Надо ли говорить – всем была готова пренебречь душа, остановиться готово было сердце. Лишь бы увидеть его лучезарную, спасительную, словно родной голос у кровати неизлечимо больного, улыбку. Я задыхался: его прекрасная, вся в шрамах, душа, предстала предо мной обнаженная, в своем истинном, чистом, человеческом обличье. Он вверял ее, покорную и безвольную. Мне одному предстояло оберегать ее щитом, но я же был в праве вонзить в нее меч. Черная ночь распростерла над нами свои огромные крылья. А я чувствовал совершенно иное – столь желанную мной, близость двух душ. Может быть, мне никогда не удастся заснуть с мыслью, что он – мой, а я – его, но взамен этого я приобрел нечто большее. Нечто, подбрасывающее выше облаков, к самому солнцу и тут же безжалостно окунающее в ледяные воды океана. – Может, отойдем куда-нибудь? – предложил он, глядя в сторону. Над нами разверзлось высокое небо. Всего несколько часов назад оно грузным мешком висело над городом, замещая собой молодую луну. Но теперь, только для нас одних, ее холодный свет озарял верхушки искореженных деревьев. Все в этом мире сейчас принадлежало нас двоим, и будто сама природа выстилала мягкие серебристые дорожки в гущу еловых ветвей. В прозрачном свете месяца его глаза казались светлыми, почти стеклянными. Мы стояли во чреве огромного старого дерева, раскрывшего пасть со множеством зубов-ветвей. Витькин взгляд устремился ввысь и теперь, помимо его внутреннего огня, в нем отражались звёзды. Только ему и мне принадлежащие, холодные и бесчувственные, далекие звезды. Он сказал мне что-то ласковое, кажется, одну из многочисленных поэтических строк собственного сочинения. И тогда я почувствовал его руку у себя на плече. Все по кругу: звёзды, его ладонь, осторожно поглаживающая ткань моего свитера и бездонный, темный, как колодезная вода, взгляд. – Прости. – почти сдаюсь я, когда его изящные пальцы начинают теребить шерстяной воротник. – Дурак. – касается он вновь и вновь, а я все бездействую. И словно не остаётся ничего, чему можно было бы так легко верить. Наваждение, сладкие сны, что мог бы видеть разве что курильщик опиума, все это уплывало, ведя к лишь к вере. Вере, что все взаправду. Хотелось, чтобы эта ночь никогда не забылась. Мы плыли куда-то по ту сторону времени. Страх, теснимый смелой надеждой, отступал. А мы все стояли, слившись воедино, ощупывая друг друга руками. Теснее, ближе, нежнее. И вот, я уже шепчу ему эти несколько слов. Вымученных, столь болезненных и вместе с тем долгожданных. «Я люблю тебя. Слышишь? Люблю тебя...» Он не оттолкнул меня, не убежал прочь. Лишь обронил лишь несколько искрящихся капелек, сразу же исчезнувших, и крепче сжал мои плечи. – Хочешь, переезжай ко мне. И вообще, оставайся навсегда. Буду рад разделить с тобой чувство, что дома кто-то ждёт. – несвязно, точно сквозь сон, говорю я, только теперь ловя себя на том, что прикасаюсь к его чудесным локонам. «Обязательно» – наверное, услышал бы я, предавшись сладким и острым мыслям. Слишком многое оставалось в тени – спустя столько лет я практически ничего не знал о нем, но чувствовал, что стою перед ним открытый и искренний. Он смотрит иначе; и будто бы игриво поблескивают крохотные факела его столь очаровательных глаз. Медленно-медленно я утопаю в этих фантомных прикосновениях. Ярче, пышнее разгорается осенняя ночь, вновь прячется луна, и только маленький, только наш уголок оставался в тишине, под защитой деревьев-стражей. – Не хочешь? – я протягиваю ему залежавшуюся пачку, всего с двумя, для нас существующими сигаретами. – Мне как-то сказали, – он улыбается, наклоняясь ко мне со слабо скрываемым наслаждением. – что одна сигарета в нужный момент лучше, чем все идеалы на свете. – Верно. – зажигаю ему, и весь мир замирает.