Тем, кто спасен

Тлели, растворяясь во тьме, сигареты. Вместе с сизым дымом плыли, обвалакивая, краткие минуты, проведенные только вдвоем. «Как она? » – вырванные из горла осипшие слова. Все стало ясно точно в ту секунду, когда ее не оказалось среди тусклой процессии Витькиных «посетителей» Его обнимали, щупали, словно проверяли, действительно ли настоящее, живое тепло прячется в его теле. А он, конечно, жал протянутые руки, отвечал на совершенно идиотские вопросы и улыбался в самом деле искренне. Но все же – ее там не было. Наши глаза вновь встретились и не смогли расстаться, тогда в них было все: счастье, боль, и разлука, страсти, жизнь, пышущая огнем на лицах, мука, нежность и отрешённость, и тысячи лезвий блестящих ножей. – Хочешь, прямо сейчас позвоним ей? – В Москву? – Выберется к будке и позвоним. – все яростнее наседает небо. Пьянящий ночной воздух обжигает глотку. Я не видел – только чувствовал – его глаза блеснули детской радостью. Той самой, дурацкой и невинной, искрящейся от простой, тогда ещё запретной и взрослой, первой сигареты в множественных закоулках дворов. А потом – режущая пустота. «Прямо сейчас » – беззвучно повторяют уголки его влюбленных губ. И будто вновь полыхают огни вокруг – все ярче, счастливее, краше становятся мерклые деревья. Но только угасает для нас луна, прячась под пеленой черных туч. Я чувствовал – тупая печаль, осевшая где-то глубоко, захлёстывается дикой надеждой, как они сменяют друг друга наподобие странного хоровода: ночь, Витька, бешеный трепет, витающее в воздухе «прямо сейчас позвоним ей». Мгновенное и странное наваждение, что это и есть жизнь, глубокая и настоящая, а может, даже и счастье – с примесью страха, горьких печалей и прозрения. Витька, все тот же изящный, несколько оторванный от реального мира, шел по мертвенно мрачной земле, следуя черной, изящной тенью. Не оставалось навязчивых мыслей и пустых слов. Ещё пара мгновений, и мимо плывут ряды фонарей, редкие, зияющие жёлтым, освещенные подъезды и окна. Ночь прельщала лаской и странным октябрьским теплом, а над всем этим, над тяжёлыми крышами – стальной купол Ленинградского неба, вбиравший в себя огни города. Не произошло ничего такого, что могло бы его взволновать – выбравшись с вымершего плаца больничного сада, мы стояли все на тех же, родных улицах. Несколько слов, какие-то чувства, и тем не менее он чувствовал разницу, пусть совсем ничтожную, но все то, что волновало за чертой, так и осталось там. Я полюбил тотчас, увидев его первый раз, в метро: его голос и руки, музыку и работу. Я полюбил весной, под нежный трепет апреля. Я полюбил тот запах – сладких теплых сигарет. Ветер развевал его волшебно растрёпанные волосы. Будь в самом деле звёзды чуть ближе, их пыль непременно пряталась бы в них – таких же отчужденных, холодных, но все же милых, странно родных. Тогда не было для нас холода и страшной, безлюдной городской ночи с неясными силуэтами. А существовали только «прямо сейчас» и невесомые, будто и несуществующие прикосновения. Мерцала лампочка тихим «я здесь» как огни взлетной полосы – теряясь, вспыхивая, и вновь угасая. Шли мы молча – ему только и оставалось наслаждаться странной свободой, что он так давно не чувствовал. Не было вокруг столь стоящего, удивительного для обычных граждан, каждый день проходящих серую рутину. Иначе виделись невольной птице тусклые ряды домов, обычные, искаженные страхом зимы деревья преобразились краской новизны. «Свобода, свобода, свобода» – Его губы неустанно повторяли. Как разговаривают души? Впрочем, наверное, не по междугороднему телефону. Я ждал его у столба телефонной будки. Все то, что было когда-то забыто в карманах пальто, сейчас улетало в длинных гудках замёрзшей трубки. Терпеливо ждали секунды, минуты, мгновенья. Словно весь город замер, не дыша, в ожидании. Я ждал его какое-то время, ничем не примеченное. Путаясь в словах и интонациях, он что-то шептал в трубку, пока его глаза странно сверкали. Никогда ещё мне не удавалось видеть такого – вспыхивающие обрывки фраз, ослабленный, уставший Витька и завывающий ветер. Тогда хотелось запомнить эту картину навсегда. Луна награждает темные облака серебристыми кантами, проливая струи света на далёкие высоты города, окутанные блеклым туманом. Медленно умирая, отголоски жизни путаются в дымке. Будто бы и нет больше целого мира. Он смотрит замученно и несчастно – может, смотрел бы, осмелившись. Осознание ударяет тяжёлым гонгом, эхо которого будет звенеть ещё долгие годы. Он не говорит ни слова, каждая клеточка его тела просит – «бежим» Но я только обнимаю его голову, и молчаливое прощание сваливается на наши плечи мертвой тушей. Лишь глаза остаются в живых. Поблескивают в отсветах мерцающих огней, большие, широко открытые. Двигаются небыстро, рывками, следуют за несуществующим шумом, глаза парализованных зверей, следуют и живут. Они больше не видят. Лишенные способности к узнаванию и выразительности, с настороженностью следят за чем-то, чего не могут видеть. Столь в этот момент беззащитные и ранимые, что одно только прикосновение могло бы разрушить все. Все, чем ты дорожил, и во что верил, растекается у тебя за спиной, и так тяжко становится, когда теряешь последнего человека, утрачивая вместе с ним себя, цели и частичку собственного «я» Вероятно, не стоит так сильно привязываться к человеку всем сердцем, это сомнительное и непостоянное счастье. Ещё хуже – отдать свое сердце одному-единственному, ибо что останется, когда он уйдет? А он всегда уходит... «Ты ее любишь?» – слова все режут и режут, сантиметр за сантиметром вгоняют в его израненное, все в шрамах, сердце, рапиры, стрелы и стальные клинки. Виктор не оборачивается, не кричит, только все слабее пылает костер его глаз. – «Люблю » и «нравится» это совершенно разные понятия. Если цветок тебе нравится, ты сорвешь его. А если любишь – окружишь его заботой, будешь беречь от всего на свете. – Если бы ты был цветком, это непременно была бы роза. Алая или белая. Изящество, даже некая аристократичность. Но в тоже время неприступность и готовность защищать свое «я» – Спасибо. Наверное. – отсекает Виктор, будто бы теплее, чем стоило бы. Его «спасибо» лучше всех «я тебя люблю» на свете – и голова кружится так сладко Может быть, ничего не изменилось, может, по-прежнему зло завывал в железе крыш ветер, крались по закоулкам острые тени, только мне показалось – зацвела весна в середине октября. Трепет на крыльях ночных птиц овевает нас, и он, кажется, чувствует – дрожа, смотрят его глаза мне в шею, карабкаясь и скользя. Мы слушаем Ленинградскую осень. Он хотел увидеть море: ведь там, на небесах, только и разговоров, что море. О том, как пылающий шар солнца тонет в его соленых слезах, чтобы снова родиться завтра. Я предлагаю – впрочем, не смея похвастаться умелыми жестами рук, и мы плывём по мраку проспектов к набережной.

***

Ничто так не волнует кровь и не приводит дух в мятежное, тоскующее состояние, как шум морского прибоя. Здесь звёзды отбрасывают нежный свет на беспокойную воду, и потому кажется, что море и небо играют, бесконечно передавая его друг другу. Мы молча спускаемся к разбитому пласту набережной. Нас овевает лёгкой романтикой, а он держит наши руки в кармане моего пальто. Внезапно все перед глазами гаснет. Я словно тону бурных волнах, среди жизни и смерти. Милосердный свет маяка приветливо сверкает сквозь мглу и шторм, и я вновь стою на бетонном острове. Вновь его ладонь сжимает мою, тая от нежности. Что-то сжимает сердце и щемит душу. Мгновения счастья и годы мук проносятся хороводом. «Я дома» – озаряет меня. А Виктор стоял в лунном серебре: его прежде спутанные волосы отливают лаской утренней росы. Словно впитав часть звёздного блеска, они теперь были целым космосом. Что на самом деле такое эта жгучая истома, о которой всегда пишут поэты? Имя этому чувству – любовь. Трепетная, огненная, сладкая любовь. Его же единственной любовью всегда оставалась печаль. Знаешь, мне в последнее время снится сон. Будто я в комнате, без окон и дверей. Прикован руками к потолку и не могу пошевелиться. А я начинаю задыхаться. И так, пока не проснусь. Вокруг все те же белые стены. Белый, белый, белый. Боясь вздохнуть, я стоял рядом с ним. – Давай представим, будто этого нет. Только ты, я и звёзды. – «Представь» это же так просто, да? Представить и в правду легко – Витька выглядел так, будто видел все то, чего обычному человеку не вынести. Трудно было выдержать взгляд его пылающих глаз – слова значили для него многое. Его тонкие губы заразились улыбкой. Только для меня. Двадцать минут лишних, тридцать. Вот уже час мы стоим под молчаливым небом и предаемся грезам под шум прибоя. – Трубку взял мужчина. – он отрывает кусок разбитого столько раз сердца. – Она не оправдывалась. Мы только молчали пару минут. Что же такое «предать любовь»? Это значит окунуть пылающую душу в ледяные покои мрака. Заставить ее забыть все то, что чувствовалось раньше. Я не говорю ему что-то отчётливо утешающее – но слова не кажутся верным решением. Лишь море ласкает гранит промозглой набережной, шепча и теряясь. Осторожность, ночное небо и его темные, зараженные болью глаза. Нам было пора возвращаться. Все те же дома-старожилы, узкие, громоздкие проспекты, но только рядом разливается черной раной Нева, чуждая и холодная, излюбленная поэтами пульсирующая жизнь города. От нежного прибрежного ветра развеваются подолы его пальто, придавая угловатой фигуре окончательные черты последнего героя-романтика. Мы дрожали от блаженства волшебной ночи, изредка роняя скупые фразы – но что значат слова, когда беседуют души? Остаётся тихая, обращённая в себя печаль, к которой столь странным образом примешивалась спокойная радость. Может, будь любовь сейчас зла – я бы тайно радовался тому, что искорками летело по сотням километров проводов. Мечтал бы, восседая на горе́ разлук и боли. Но что-то трепетало – будь с ним, будь всегда, будь в радости и слезах. Счастлив был только ужас, обвивающий город. Скалясь, истекая гадкой слюной, смотрел он на коробки домов, людей, бессмысленно прячущихся в теплых постелях. «Послушай, ну её к черту » – хотел сказать я Виктору – но это было неправдой. Дело было не в ней, не в красоте лживых и ласковых губ, а в змеиной коже, что так легко меняют они. Так легко отвернуться, и увидеть однажды ту самую смеющейся не рядом с собой.

***

Около пяти утра самые первые тени покидали свои убежища. Загорался в кухнях теплый свет, собирая вокруг тех, кому всегда было нечего ждать. Прячась по самым темным углам, крались и наши тени – тише, незначительнее, храня великую тайну. Одна за другой в небе гаснут звёзды, но что до этого прохожим? Какое-то время проходит с тех пор, как я понимаю – мы все глубже, дальше, словно в огромный, населенный духами лес, углубляется в дворы. Все выше вокруг серые стены, все страшнее смотрят окна-пасти. Заблудшими зверьками бежим все быстрее, и я чувствую огонь сердцем. Жжется, вырывается что-то неясное, болезненно-приятное. Он замирает в очередной, самой темной арке. Глаза того, кто видел смерть, никогда не забудут её чёрного образа. Становится тише, пропадает ругань и шуршание автомобилей – будто в самом деле мы одни в целом мире. Все выше солнце над землёй, за облаками, ужаснее волны в море, но только мы здесь, сейчас, как никогда ближе. Нет, он не пытается выразить это словами, а только смотрит, и в темных зеркальцах его глаз – все. Сбиваясь, беззвучно шепчут уставшие губы, не разобрать. «Помогите» – успеваю подумать я, прежде чем опереться о холодную, мертвую стену рядом. Жгутся его прекрасные пальцы, слегка побледневшие от северного ветра. Страшно, как же было тогда невероятно страшно: секунда, две, лишнее движение, – все станет как прежде. Никогда, пожалуйста, никогда Он дрожит и медлит – от того, наверное слегка стучат зубы. Барабанной дробью отдает стук сердец – моего, сердца измученного погоней зверька, и его – столько раз терзаемого. Виктор вжимается так близко, что я чувствую дыхание черных слоев марли на его теле. Окровавленными змеями обвивали они его белую, казалась, созданную только для ласк и созерцания, кожу. Прежде, чем его угольные кудри касаются моей шеи, я осознаю – здесь, сейчас, и нигде больше. Мрачная тайна окружает любовь кольцом страха – одинокой птицей взмывает она над белыми полями смерти. Как в страшных сказках от нашего дыхания сердится небо, разверзаясь сначала серебром дождя, а затем и настоящим ливнем. Он что-то говорил – тише, чем позволяли услышать потоки воды, окружающие нашу арку. Теперь никогда не забыть мне дороги сюда. Безжалостно рвутся тонкие сердечные струны, тонут мои глаза в его, груздные облака отражаются в свежих лужах – только нет больше холодных решёток. Тогда мы целуется больше, чем впервые; подлинный, долгожданный, наш. Необычайно растроганные, до глубины души потрясенные, мы жмемся друг другу, подобно мягким черным кошкам. Взмывает счастье до звёзд и солнца. Мы не вскидываем рук, благодаря небо за крупицу вседозволенности, зная, что все может оборваться в любое мгновение. Его губы становятся горячими, тьма очей полыхает глубизной северных морей, а слова остаются в горле забытыми и беспомощными. Тогда они ничего не могли значить. Дождь кончается так же внезапно, как и начался – как и все нам присущее. Никогда, вероятно, действительно никогда не удастся узнать, было ли это взаправду – сыграл ли случай, причастны ли настоящие чувства, или все это лишь отдаленная жалость, пытливость душ и взглядов? Все яростней наседает небо. Обрушивается внезапно нечто безумно тяжелое, когда руки находят друг друга. Серебряные зеркальца луж окаймляют мощёную улочку. Тогда было безумно жаль – время нельзя остановить, и пора было возвращаться. Вновь туда, где не ждут. Он поднял голову. На лице вновь возникло выражение муки, втиснутое в улыбку. Я посмотрел на него. Ему было двадцать восемь. Я приехал сюда как подросток, не знавший любви. Все говорило против того, но я не думал вперёд.

***

Мы прощаемся так скоро,что не успеваем дышать – город вновь наполняется шумом жизни. Безумие охватывает; что, если бежать сейчас, будто бы уходя от всего? Тогда он спросил – «До встречи? », а я невпопад ответил – «Вроде того » Он касается меня быстро, будто мельком. Только на коже остаётся след его теплых, живых губ. Он уже скрылся в черном проёме, а мне все казалось, что я держу его за руку. «Выздоравливай! Выздоравливай! Я люблю тебя» – шептал я желтому квадратику света, бесстрашно сражающего огромное чёрное утро.