Вернутся к фанфику

Часть пятая. Аутогрессия

19 января 2024, 23:34
Я решил оставаться в темпе учёбы и всё же начать ходить хоть чуть-чуть, но исправно. Не то чтобы я прям лютый прогульщик, нет. Я посещал лишь те предметы, которые считал важными. В остальном мне никогда не нравилось бесплатное образование, особенно учителя. Некоторые из них будто так и остались в Великой Отечественной войне, только перешли на сторону немцев, терроризируя школьников. Мне по душе было саморазвитие — в меру нужное и менее утомляющее, но, увы-увы, школу таким способом не закончить и в универ не поступить, так что приходится улучшать посещаемость. Я отсиживал уроки, лениво черкая палки в тетрадь, так, для общего вида. В голове моей была то ли каша, то ли лютая пустота, но я отчаянно пытался поймать момент, чтобы выбраться из закромов сознания. На алгебре была какая-то очередная тема, которую я в общем-то знал, поэтому, собственно говоря, и не писал ничего в тетрадь, что явно не понравилось Мразоте Мудиловне — я и так на её уроках не частый гость, а тут ещё и ленивый до кучи, в общем-то говоря, я вздрогнул, ведь такое поведение не заставило себя долго ждать. — Шастун, к доске. Ровный, тихий тон жабы, от которого тошнило. Я вышел к доске с учебником, ведь последние номера мы делали в них, но она сказала отложить его в самый последний момент, доставая свою ёбаную тетрадь. Мне заранее это не понравилось. Но если бы я только мог знать, чем это обернётся. — Я продиктую сама, Шастун, пиши. Я криво выводил цифры на доске, она, стоя в другом конце класса, комментировала, кажется, каждую мою черту. Как же достала. Я ошибся. Пример был не сложным, явно, но будто какая-то ошибка допущена в самом начале, ещё при записывании под диктовку, и я никак не мог разобраться в задании. — Ты не видишь, Шастун. Забыл всё, что знал. Ну же, давай, вспоминай. Мы все ждём. Я отчаянно вспоминал и глазами бегал по доске, ища ту запятую, тот минус, что мог пропустить, пока едкие комментарии всё лились и лились в мою сторону без остановки, не давая сосредоточиться. От этого даже заболела голова. — Садись, два, Шастун. Я не понимаю, как можно так халатно относится к учёбе. Ты стал глупее, когда начал прогуливать. Сам-то видел свои старания? Полюбуйся — твоя заслуга и только твоя! Я удивляюсь, как тебя пустили в десятый класс, но только надеюсь, что ты покинешь нас уже в этом году. Таким как ты здесь делать нечего. Я стоял у доски и слушал всё это перед глазами двадцати сверстников. Её голос предполагал какой-то гребаный равнодушный тон, от которого мурашки по коже. Ноль сожаления, ноль интереса — одно презрение. Под взглядом этой твари хотелось умереть. Или убить. Я слушал, пока не прозвенел звонок и не заткнул её тираду, хотя мне казалось, что она и не думала останавливаться. По сути, мне было плевать на её унижения. Я привык. Все привыкли. Не первый год учимся, но после того, как я вышел из класса вместе со всеми, собрав свои вещи, меня как током прошибло. — Садись, два, Шастун. Она поставила мне два? Да. Чёрт. Вокруг меня тут же оказался вихрь мыслей, а через секунду взяла невыносимая злость. Гнев окутал каждую клеточку моего тела. Я злился на себя, потому что я не справился, хотя должен был найти ошибку, стоило напрячься, а не поддаваться говору этой грымзы. Должен был. Должен. И в глубине души я конечно понимал, что виновник всего этого кошмара и плохой оценки не до конца я, что свет клином на этом не сошелся, и что возможно можно исправить (невозможно), но… Сознание как всегда было далеко. Я не успевал за ним. Как в тумане я дошёл до класса, где по расписанию была история, бросил свой рюкзак на ближайший подоконник, попутно безуспешно выравнивая своё сбившееся от гнева дыхание глубокими вдохами-выдохами. Вариант в такой ситуации был только один — успокоиться. Это и было сделать труднее всего. Я решил прогуляться по школе, потопать по лестнице, желательно по пожарной, где можно пару раз ударить в стену без лишних глаз, и вообще забыться в мыслях. При подобных порывах меня быстро отпускало — двадцать минут большой перемены должно было хватить. Я был в гневе. С покрасневшими скулами я ходил по этажам, сворачивая на разные пути, лишь бы сбиться и включиться в реальность, но, увы, злость и ненависть всё ещё кипели во мне. Я ненавидел этот мир. Я ненавидел всё, что с ним связано. Я очень хотел провести ножом по бедрам, рукам и можно даже груди. Как бы я ни дышал и ни ходил — это не помогало. Плохо. Мне было безумно плохо. Всё потому, что ты не заслужил. Ты знаешь тему, знаешь ответ, ты всё бы смог, дай бы тебе помощь, не смотри бы на тебя так, будто ты последнее ничтожество, не говори бы она сама с собой, принижая тебя перед всеми, не унижая бы, а просто подсказав — всё обернулось бы совсем иначе. Я понимал это, и глаза тут же застелила пелена. Я запрещал слезам катиться из глаз, а в это время сам готов был чуть ли не дым из ушей пускать от всё той же несправедливости. Я вышел с пожарной лестницы на третий этаж, открывая большую железную дверь — сразу за углом стояли учителя, что-то обсуждая. Несмотря на то, что мои шаги были рваными и быстрыми — я проходил рядом с ними, а потому решил поздороваться, чисто механически — сыграло с детства приученное уважение к старшим. — Здравствуйте, — бросил я им, замечая среди преподов нашу физичку, обэжешника и Арсения Сергеевича. Я прошёл мимо них по коридору, как вдруг во мне резко взялась злость, уже с новой силой.

***

Стоя в проходе на пожарную лестницу, как раз рядом с классом Нины Валерьевны, которую успел перехватить, чтобы обсудить некоторые вопросы по поводу классов, я внимательно слушал её наставления. Когда наша беседа с ней закончилась, я хотел с чистой совестью уйти, но к нам присоединился Виктор Николаевич — пожилой человек, и я решил остаться ненадолго послушать его комментарии по поводу 5 «В» класса, классным руководителем которого его назначили с начала учебного года. Я слушал внимательно, кажется, даже почти проникся историей этого бедного дедушки, хотя сам не вёл у таких малышей, как вдруг довольно резко распахнулась железная дверь и из неё показалась знакомая макушка. Не узнать Антона среди других довольно трудно, хотя бы потому, что у нас с ним была договоренность и общий секрет на двоих, который до сих пор мне снится в кошмарах. К тому же он и раньше выделялся своим высоким ростом и задумчивым видом, но сейчас он был не таким: красным в скулах и щеках, взъерошенным и напряженным от спины до ног. Он поздоровался с нами, не поднимая своих зелёных глаз, отчего я перестал слушать коллегу, полностью концентрируя своё внимание на мальчишке. Что-то в его поведении настораживало меня, но я никак не мог понять, что. Тем временем худая фигура отдалялась. Его резкие быстрые шаги — не причина и не повод, нет, и я, читая на досуге статью про психику подростков, решил проверить одну догадку. Парень продолжал идти по коридору прямо.       Раз.       Два.       Три. Его кулаки с силой сжимаются, от чего становится видно белые пятна даже на расстоянии. Я немедленно срываюсь с места, оставив учителей в неведении — потом объясню. — Антон!

***

Меня резко окликают, и я не понимаю, зачем. Глаза застелила влага, а уши — шум, так что голос будто через слой ваты, однако мой шаг замедлился, а хватка рук на секунду ослабла, чтобы потом стать лишь сильнее. — Антон! — передо мной оказались голубые глаза, что смотрели серьёзно, хоть и немного испуганно. Интересно, если химик выглядит так сейчас, то как со стороны выгляжу я?.. Свои руки я даже не думал разжимать — упивался болью, радуясь, что длины ногтей хватает, чтобы как следует впиться в кожу. Да, раны на левой руке могут начать кровоточить, но абсолютно плевать, когда ты зол. И злишься, и винишь во всём себя. — Разожми руки! — рыкнул учитель, самостоятельно вцепляясь в мои пальцы, что не поддавались ни на грамм. — Разожми! — прикрикнул он. Хватка ослабла от громкого крика на мгновенье, и химик успел втиснуть свои пальцы в мою ладонь, успешно раскрывая её. На правой руке красовались красные, чуть синеватые по периметру следы-полумесяцы. Ровные и аккуратные, по четыре в ряд. Я не понимал недовольство голубых глаз. Однако я ещё и недооценивал их обладателя, так как Попов обвил свои пальцы вокруг моей кисти плотным кольцом и потащил вниз по главной лестнице, игнорируя редких учеников, бродящих по этажам. Я не мог ему отказать во всех его действиях, ведь он явно лучше меня знал, что делает. Да и куда я денусь-то теперь? Связаны мы с ним в этой серьёзной проблеме, и он сам приказал нас вдвоём связать. Учитель тащил меня по коридорам и лестницам быстрыми шагами, ведя за собой. Крепко, но не болезненно обхватывая кисть правой руки, так что меня начало отпускать. Я не чувствовал страх, смешавшийся с виной за свою очередную несдержанность у всех на виду, мне было спокойнее от того, что меня контролируют в данный момент, буквально приказывая, что делать, а значит, что я на пару минут могу расслабиться в чужих руках, не делая абсолютно ничего. В этот момент кажется, что это именно то, что мне было нужно. Дверь в класс открывается, и меня протаскивают в знакомую лаборантскую, пока я по своей неуклюжести небрежно не валюсь спиной на диван, и вот она — долгожданная боль: тупая, сильная. Я ударился о подлокотник, и поясницу неприятно засаднило, я почти что прикрыл глаза. Через пару секунд после характерного проворачивания ключа в замке, около меня вновь оказался обладатель постоянно-меняющий-оттенок-голубых-глаз-Попов-Арсений-Сергеевич. Он присел на корточки возле меня, стараясь поймать взгляд, в то время как моя тушка лежала не в самом выгодном для этого положении. Я попытался сесть ровно — спину и руки засаднило, но частично мне удалось это сделать. Однако лицо я отворачивал, не желая сталкиваться с таким жизненным омутом — это противоречило бы моим глазам. Преподаватель требовательно обхватил мой подбородок, поворачивая голову так, как хочется ему. Я вновь поддался этим рукам, но на этот раз только потому, что не превосходил в силе. — Антон, что произошло? — властный, твёрдый, почти холодный голос — он разбудил меня. Своим «Что произошло?», а не «Зачем?», «Ты больной?!» или «Хватит так делать, а то мы пойдем к директору прямо сейчас». Это такие отвратительные вопросы, ответы на которые невозможно дать, выбора от которых у вас нет и не будет, а это только подорвёт и без того не сильно вменяемый мозг. Я невольно вспомнил, что обещал быть честным с Поповым, а поэтому мысли, что лучше бы оправдаться и свалить куда подальше, у меня не было. — Получил два, — глухо отозвался я, понимая, что от произношения этого факта вслух, да ещё и другому человеку, в груди вновь разрастается злость. Несправедливо. — И? — Арсений Сергеевич сидел около меня и явно ждал продолжения, так как ему было недостаточно моего высказывания. Пальцы сжались, и я уже чувствовал жгучую боль в левой руке, но чужие пальцы вновь повторили ранее сделанные движения, разжав ладонь, только на этот раз остались и держали, будто накрывая, что немного смущало меня. — И не должен был, — со злобой. — Я знал тему, мог ответить на вопрос, если бы постарался. — Антош, ты же понимаешь, что это не причина? — спросил химик аккуратно, но, блять, серьёзно? Думаете, я не задавал себе этих вопросов? Рука резко стала болеть, и я выхватил её из цепких пальцев, прижимая к себе. Арсений Сергеевич нахмурился, смотря, как я дую на забинтованную ладонь, пытаясь не двигать ей. Со стороны это наверняка выглядело мило. Или глупо. Или комично. Да, скорее всего глупо, нечего придумывать всякую чушь. — Болит? — просто спросил он, стараясь вывести меня на любой разговор. Я посмотрел на него пустыми зелёными глазами, в которых скопилась влага. Как там говорилось? Сначала отрицание, потом гнев, торг… А у меня сожаление. После гнева всегда приходит какое-то сожаление и даже отчаяние. Такой никчёмный. Маленький, никчёмный и глупый. Даже не может сдержать слёз, не может не резаться, не может прийти в себя при взрослом человеке. Вообще ничего не может. Как ты будешь жить? Никак. — Антон… — учитель тяжело выдохнул, обхватывая рукой моё лицо и стирая большим пальцем скатившуюся слезу. На руке так и не проступала кровь, хотя я ждал. На правой ладони до сих пор оставались следы. Я постарался как можно быстрее прекратить неуместные сейчас слёзы. — Я нормальный, — тихо проговорил я, успокоившись. Потребовалось много усилий, чтобы взять себя в руки, но я справился. Мог ли я гордиться этим? Не особо. — Конечно да, только разожми пальцы, — преподаватель оставил меня в расслабленном положении и отошёл к столу, чтобы налить воды. Как только стакан оказался около моего лица, я взял его, припадая губами. — Простите, — допив, просипел я. — Надо руку твою перевязать, вдруг кровоточить начнёт. Арсений Сергеевич спокойно ходил по кабинету, убирая в сторону стопки бумаг, находя аптечку и перебирая её. В помещении веяло простотой и собранностью, будто для всех присутствующих это был обыкновенный день, где один полулежал на диване, глубоко дыша, а второй искал для него новые бинты и мази, чтобы обработать руку. — А с тобой не соскучишься, Шастун. — химик вывел меня из транса, когда я почти растворился в этой спокойной тишине. Рядом с ним казалось… надёжно. — Извините. Зачем вы пошли за мной? — задал я хороший вопрос. Ведь не было такого, что я сам прибегал к нему со своими проблемами, нет. Я разбирался с ними как мог, а он появлялся из ниоткуда и попадал под горячую голову ученика. — А ты представь, что было бы с тобой? — я доверил ему свою ладонь, и он аккуратно снимал с неё бинты, не отрывая взгляда. — Ничего. Раньше же такое было, — просто отозвался я, слегка дернув плечами. «Раньше?!» — с ужасом подумал брюнет, слегка вздрогнув. Он пытался не показывать своих бушующе-синих глаз, чтобы зря не пугать. — И как часто такое случалось? — после длительной паузы спросил преподаватель. Раны, к счастью, не открылись, именно поэтому он просто обрабатывал порезы, нанося на них холодную мазь. Я не смотрел, только чувствовал. Мне хватило прошлой истерики, не хотелось бы повторять своих ошибок. — Редко. Но вообще я с первого класса поставил цель учить себя идеально. То есть мои родители… — я честно пытался всё рассказать, но язык заплетался. Проговаривая всё вслух, я понимал, что начинаю врать, и непонятно, кому — ведь это всё неправда, не сходилось. Но что же тогда правда? Я попытался разобраться. — Когда у меня что-то не получалось с первого раза, я жутко злился и истерил. Потом это всё как-то прошло или сошло на нет… — Ты говоришь, что учился идеально… Это правда, или тебе так только казалось? — новые, чистые бинты аккуратно накладывались слой за слоем, учитель кидал короткий взгляд на моё лицо. — Правда. Родители меня заставляли хорошо учиться, пока я самостоятельно не выработал эту привычку у себя уже на подсознательном уровне, — откровенничать не хотелось, но только так я узнавал новые факты про свою жизнь, смотря на ситуацию будто со стороны. — Но сейчас ты редкий гость в школе, я уже молчу про твою успеваемость… — Что-то пошло не так, — признал я. — Прошлый год я работал на аттестат, и… — с каждым словом я понимал всё больше, и с каждым словом эта правда мне не нравилась. Я замолчал, нахмурившись, убрал свою руку с чужой, ведь перевязка закончилась, и учитель просто держал её в своей. — Думаю, на сегодня достаточно, Арсений Сергеевич, — холодно бросил я. — Уверен? Мы почти пришли к правде, не хочешь до рассказать? — конечно, химик заметил мои «иголки», а потому вид принял расслабленный и деловой, но я не собирался сдаваться так просто, поэтому воспользовался лучшей тактикой многих времён — пошёл в наступление. — Арсений Сергеевич, а вам не кажется, что между нами стирается грань учитель/ученик? — спросил я с неким раздражением. Учитель тут же поджал губы, понимая, что сейчас его ученик бессовестно прогуливает какой-то урок (а то была история), а у него самого чудом оказалось окно. Он уже в который раз обрабатывает левую израненную лапку подростка, хотя по правилам должен был сдать его школьному психологу, терпит его выходки, ставит недопустимые условия и сидит сейчас непозволительно близко, однако отстраняться не спешит. Наоборот — поднимает свой небесно-голубой взгляд, от которого в груди тлеют остатки злости, и берёт мои руки в свои, обхватив их бережно, следя за реакцией. — Антош, я просто не хочу, чтобы ты поступал так с собой, — указывая словами на изрезанную левую ладонь и со следами на правой, сказал он, — пообещай мне, пожалуйста, что больше не будешь так делать. Больше не будешь наносить порезы себе, ладно? — он посмотрел совсем жалобно и устало, что я невольно проникся его искренними эмоциями. Да, не каждый день я видел искренних людей, особенно учителей, которым эта искренность, казалось бы, и вовсе не присуща. Я проникся голубыми глазами так, что не смог не пообещать. — Я обещаю. Арсений Сергеевич улыбнулся едва-едва, как бы благодаря, и встал, выпрямляя спину и отпуская мои ладони. Я оставался ещё сидеть какое-то время на месте, пока прокручивался ключ в двери, пока, кажется, препод ходил за моим рюкзаком, потому что мне его принесли. — Спасибо, — шепнул я — сил говорить не было. Не зная, как ещё отблагодарить, я подался вперед, обнимая учителя поперек торса, лишь бы почувствовать, как он расслабляется, улыбается, легонько и неощутимо касается кончиком носа светлых кудрявых волос. Возможно, я не успокоился. Возможно, всё это продолжится дома, но сейчас я отстраняюсь от химика, пока это не стало походить на какой-то разврат, и говорю ему короткое «До свидания», покидая кабинет, а затем и гимназию, чтобы проветрить мысли и долго ещё погулять по улочкам города.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!