Вернутся к фанфику

Часть шестая. Химия

26 января 2024, 23:09
Как я и предполагал — так просто это всё не закончилось. Меня хватило ровно до того момента, как я зашёл в тёмную и, казалось бы, при живых-то хозяевах, пустую квартиру. Проникая в комнату и разбирая рюкзак, на глаза мне попался злосчастный учебник, который подействовал на мой мозг, как красная тряпка на быка. — Садись, два, Шастун. Я не понимаю, как можно так халатно относиться к учёбе. Ты стал глупее, когда начал прогуливать. Сам-то видел свои старания? Полюбуйся — твоя заслуга и только твоя! Я удивляюсь, как тебя пустили в десятый класс, но только надеюсь, что ты покинешь нас уже в этом году. Таким как ты здесь делать нечего. Меня перекосило от злости. Неизбежная оценка, которую исправить уже нельзя, осознание того, что я мог сделать лучше. Контраст тёплых рук и уважающего тебя голоса с пустотой и одиночеством этой квартиры, где ты никому не нужен — сводили меня с ума. Слишком тепло было пару часов назад, слишком надёжно. Он сделал ошибку, он показал мне, что отношение ко мне может быть иным. Зря. Ведь такого никогда не будет. Я стал выхаживать большими шагами по комнате, запуская руку в волосы и с силой оттягивая их, стараясь сдержать гнев. Это была какая-то нахлынувшая волна. Та самая волна неизбежности и сожаления, когда понимаешь, что ничего уже сделать нельзя и остаётся только метаться по комнате, в провальных попытках успокоится. Меня берёт гнев, злость, ярость за несправедливость. Я должен сделать что-то прямо сейчас, чтобы меня отпустило, а последние пару лет этим являлся только один способ, который я откладываю в голове до последнего, ведь я обещал. Но без неё я чёрт знает что ещё с собой сделаю. Измерение комнаты рваными шагами не помогает ни на йоту. Я резко ударяю в стену кулаком, будто проверяя реакцию, не сдержавшись. Ничего. Недостаточно. Мало. Затем всё-таки подхожу к полке и достаю с самого верха небольшую коробку, кажется, для гвоздей. Канцелярский нож в руке оказывается быстро, а выдвинутое на половину лезвие слабо отражает свет из окна. Кофта отброшена в сторону и вот она — чистая правая рука. Я не помню, почему решил разнообразить свою привычку и провести ножом по правой руке, ведь обычно делал это на левой. Наверное, из малого сожаления, всё-таки той сильно доставалось, а благодаря ножу в не зажившей руке, кололо и там и там. Одна небольшая, тонкая полоска показалась на предплечье. Я резко отвёл нож. Кровь сразу начала выбираться из раны, делая ту сильно заметной, затем стала скапливаться в маленькие капельки, покрытые тонкой плёночкой — не самое приятное зрелище, и я решил как можно скорее достать из той же коробки вату и перекись — свою боль я уже получил. Теперь всё проще, теперь только механические движения, выполняемые из раза в раз после каждого подобного приступа. Приступа затуманенного мозга, потемневшего рассудка, но точно не моего. Нет, сам такое я сделать с собой не мог. Точно не мог. Никогда. Всё это время наказывал себя не я — я просто не мог бороться, не в силах противостоять. Потому что слишком слаб? Да. И очередной порез тому доказательство. Минут через двадцать, когда я уже успел собраться с мыслями, обработать рану и немного угомонить самоуничтожение, я взглядом зацепился за руку и вздрогнул. Арсений Сергеевич. Мужчина, к которому я раньше относился нейтрально, ведь и видел его пару раз в месяц, если не меньше. Учитель, что решил выпендриться, спускаясь не по главной лестнице в середине урока, а по запасной. Химик, который увидел мои порезы, был со мной в одну из сотен подобных истерик и просто человек, которому я пообещал. Пообещал не резаться. Впервые, живому человеку, потому что до этого никто и никогда о порезах не знал, но даже этого я сделать не смог. Обманул. Напиздел. Но ведь ничего страшного? Как он узнаёт, что у меня на теле? Этот человек очень нежен со мной (как бы сопливо это не звучало) в обиду не даст, но и на руки я к нему не потянусь. Ни за что. Кто он такой? Чужой человек. Абсолютно. Тем более порез не очень сильный — такой должен зажить через пару недель, а при правильной обработке не оставить следов. Мне просто нужно было почувствовать боль, хоть и остатки разума говорили, что виноват в этой ситуации не я. Но жизнь несправедлива и кого наказывать решает она сама. От неё все беды. От неё.

***

Я начал пересиливал себя и, словно для дополнительного мазохизма, отсиживал все уроки, иногда до конца: по семь или восемь подряд. На допы Арсения Сергеевича я, к сожалению, тоже ходил. Сначала было немного стрёмно, потом не хотелось, затем было лень и ещё тысячи несерьёзных отговорок от посещения подготовки к предмету, который я, по сути, сдавать не планировал. Но раз за разом пересиливал себя, тащась на дурацкий урок к дурацкому учителю. Сидели, что-то писали, что-то разбирали, как всегда. Химик же меня откровенно не замечал, будто я тут последний тихоня или вообще призрак, но, стоило мне захотеть слинять ещё перед занятием, как каким-то чудом кто-то затаскивал меня в класс, либо учитель, сталкиваясь со мной в коридоре, вежливо и надменно интересовался, но больше утвердительно говорил, мол «Ты придешь сегодня на дополнительные?», но ответ подразумевал «Конечно придёшь, щенок, куда ты денешься» — так было написано в его голубых глазах, это читалось в его ехидной ухмылке. Свежий порез понемногу заживал, однако всё равно был ярко-выраженный, стоило только приподнять рукав длинной кофты, но я был крайне осторожен с этим — далеко не впервой — и бессовестно посещал уроки химика, зная, что скрывается по одеждой не сдержанное мною обещание. И наконец пришли дни, когда я вновь перестал справляться, стал уставать, больше психовать и срываться в собственной комнате, тогда стало всё по новой: приход ко второму-третьему, важные уроки, и те не всегда, не больше трёх часов и домой — нагрузки хватит. Эта схема выстроенная месяцами, проверенная, единственная, которая была, чтобы не сойти с ума и не вскрыться. Единственная тактика, которой я придерживался безапелляционно. Как раз в один из таких «разгрузочных» дней я собирался свалить после пятого — главная задача была не попасться на глаза Попову, а то опять заставит учить химию с такой силой, что мне, как человеку, не готовящемуся к предметам, выгоднее будет сдавать её — там я хоть что-то знал. Наши с ним отношения я воспринимал, как игру в кошки-мышки. Я тихо исчезаю — он незаметно и будто просто так ловит под самым незамысловатым предлогом, да так, что не подкопаешься. Постоянно по дружески, но не разрывая грань между учителем и учеником. Раньше у нас такого с ним не было, зато всегда было со всеми другими учащимися, оказывается. Чтобы попасть в раздевалку, мне нужно было просто прошмыгнуть мимо его кабинета аккуратненько и незаметно, как я делал всегда. У нужной двери уже столпились одноклассники. В момент, когда дверь приоткрылась и из неё показались два преподавателя — химичка и «любимый» химик, Эдик, что стоял рядом со мной, громко чихнул, а я тут же громко выругался себе под нос. Учителя на секунду повернули головы и, если химичка отвернулась и продолжила говорить, то Попов уставился на меня, слушая и поджимая губы, словно думая уже о чём-то другом. На самом деле, подобные случаи были не в первый раз и я сразу понял, что лишний час в ги просидеть придется, от чего невольно застонал, не отрываясь от задумчивого взгляда преподавателя. Прозвенел звонок, во время которого я чуть ли не по стеночки скатился от досады, проклиная и себя, и Эда, и учителя, потому что идти и учиться сейчас чему-либо не хотелось очень-очень сильно, вплоть до по-детски поджатых губ. Арсений Сергеевич, заметив мои действия, лишь ухмыльнулся, пропуская всех десятиклассников в кабинет и тихо зовя меня следом. Ещё же до последнего в проходе стоял, что бы я во внутрь точно зашёл, зараза. Однако, поводов обижаться на него у меня не было — он ещё ни разу меня не палил, будь то порезы или прогулы, а вот по биологии и химии успеваемость явно улучшалась, при чём я даже сам не знал, каким образом. Мы все расселись по своим местам, Арсений Сергеевич отметил присутствующих, в который раз вздыхая и, уже по традиции, отсаживая друг от друга ещё в начале урока Назарова и Чебаткова, что бы не трепались. — И так, сегодня я бы хотел изучить с вами секрет одного фокуса, который вы все должны были видеть ещё в начальной школе. Как раз такие же десятиклассники, как вы сейчас, показывали его вам. По классу пронёсся одобрительный гул, все часто-часто закивали головами, лишь потому, что прекрасно помнили о сегодняшней лабораторной, а вот учитель, видимо, нет, поэтому подростки были готовы буквально на всё, лишь бы не работать. Как видите, я ничем не отличаюсь от других. Однако, даже после догадок, мозгового штурма и даже перечисления нужных растворов, никто так и не понял, а каком опыте идёт речь. — Мне нужен доброволец! — хлопнув в ладоши сказал учитель, не переставая расхаживать по выступу у доски, будто ожидая чего-то интересненького. Руки, к слову, ни одной не поднялось, но брюнета это не расстроило ни чуть, наоборот — он, кажется, знал ответ. — А хочу я… — прищурился, пробегаясь взглядом по десятому «А». — Шастуна! Как неуместно, Арсений Сергеевич. Я только хотел пошутить, что это явно не добровольно и ещё пару слов, но не успел разинуть рта, как меня перебили: — Давай, давай, Шастун, смелее. Делать нечего. Я встал, подходя к большому столу с кучами колб, нужных на сегодня растворов, тетрадей, ручек и прочей фигни. Учитель неожиданно взял меня за кисть руки и буквально ввалил на выступ, да ещё как — подталкивая ближе к себе, что бы встали теснее. Отчего-то меня не смущала эта близость, нарушаемая личное пространство, не смущали и двадцать пар уставившихся на нас глаз, не смущала рука, что так и продолжала обвивать своими чистыми пальцами мою кисть. Пугал только ресторанный металлический нож, что не было видно со стороны парт из-за стоящих впереди всевозможных предметов. — И так. Для опыта нам понадобится, как я говорил уже ранее, пятипроцентный раствор хлорида железа и пятипроцентный раствор роданида калия. Что они дают при соединении мне так никто сказать и не смог, хотя химики знать должны, — пристыдил он сдающих его предмет, — ну, значит, узнаете сейчас. Я тупо стоял, пока все молчали, пока говорил препод и продолжал держать меня за руку. Я молчал. А что ещё оставалось? — Для начала возьмем руку нашего добровольца, — Арсений Сергеевич легко поднял правую кисть моей руки, — и протрём дезинфицирующим средством, в состав которого входит что? — тут он обратился к классу, одновременно с этим закатывая рукав моей объёмной худи на правой руке. Я машинально повернул ладонь вверх, показывая вены — пряча предплечье, но учителю понадобилось именно оно, так что он с легкостью развернул руку на 180 и увидел явно не то, что должен был. Он замер и его цвет глаз потемнел как раз в тот момент, когда со второй парты Рита говорила правильный ответ. Он тупо пялился на мою руку, на порез, рефлекторно сжимая мою кисть сильней. На предплечье красовалась рана, почти зажившая, ещё бы недельку ей, пару дней, и учитель либо бы не заметил её, либо же я смог оправдаться, говоря, что упал или поцарапался. Но не сейчас и не теперь, в самой хуёвой ситуации, которую можно представить. Мужчина попытался сказать «правильно», но голос был слишком хриплый — оборвался же на первом слоге, поэтому он просто кивнул, не поднимая взгляд. Посмотрел он на меня через секунду и в его глазах читалось так много и сразу, будто писали на белом листе синей ручкой. Не нравилось, зачёркивали, писали вновь, и так сто тысяч раз, пока при мне же голубые красивые глаза не становились синими от большого количества чернил. Преподаватель ничего не сказал, оставил руку, смочив рядом с порезом чистый участок кожи, не задевая больное место, взял нож. Я следил за всем, как в тумане. Он продолжил что-то объяснять классу, смачивать нож в другом растворе, показывать, спрашивать других, пока я придумывал отмазку, думал, что хорошо, что взял правую, а не левую руку. Немного стыдился, но совсем чуть-чуть. И что теперь со мной будет? Закроют нас, а может и отпустят. Никто не заметил перемены на наших лицах. Попов продолжил энергично вести урок и, как и планировал с самого начала, смотрел на мою реакцию, когда проводил ножом по руке. Я чуть вздрогнул от неожиданности. Удивился, что пошло огромное количество жидкой крови, а привычную боль я не ощущал, на секунду подумал что всё, до резался, и придется искать другой способ приводить себя в чувства. В состояние эмоционального покоя. Одноклассники стали одновременно что-то писать в тетрадях, пока Арсений Сергеевич очень аккуратно стирал с меня красную жидкость, которая, как я понял, являлась реакцией двух химических элементов. Моя рука была просто удачным листком бумаги, на котором опыт смотрелся эффектней. Смыв дополнительно водой и протерев на сухо, химик закатал рукав моей кофты собственноручно, не задевая при этом порез. Я сел, до конца урока не проронив ни слова, потому что то напряжение, что находилось сейчас в радиусе выступа и доски, душило меня и что-то подсказывало, что неспроста. Звонок прозвенел будто в соседнем здании, Ника что-то спросила у препода, на что тот ей ответил, что это у него последний урок. Люди стали собираться и я только вышел из-за парты, как приказное: «Шастун, сядь» четко врезалось мне в голову, будто я пёс, выполняющий подобные действия. Я сел. Дверь за последним учеником закрылась, а затем закрылась и на замок. Я продолжал сидеть молча, сложив ручки на парте, как прилежный ученик, и лишь наблюдал, как химик с большим усердием старается закончить необходимые ему дела и как напряжение распространяется по классу настолько быстро, что становится совсем невыносимым. Я чего-то ожидал. Головой своей понимал, что точно ни чего-то хорошего. Секунд через тридцать непрерывного разглядывания учителя, его кулаки резко сжались, а сам он зарычал. Не имея сил больше заполнять всратую документацию и не делать ничего с глупым учеником, он громко захлопнул крышку ноутбука и рывком спустился с выхода, направляясь ко мне. Меня резко взяли за руку, потащили в лаборантскую, закрыли на ключ дверь, поставили посреди кабинета и начали раздевать. Арсений Сергеевич со злостью стянул с меня кофту, оголяя всего: руки, живот, ключицы. На многих участках кожи виднелись шрамы. Их можно не заметить, если не знать, что они там есть, но мужчина разглядывал, знал, что ищет и к сожалению, находил. Я пытался прикрыться, обнять себя, потому что было холодно, но Попов резко мои руки расцеплял, продолжая смотреть тёмно-синими на каждый участок кожи. — Ты же обещал, обещал! — сквозь плотно стиснутые зубы рычал он. — Сколько их у тебя ещё?! Ну же! Я хочу увидеть все! Он сел на диван, для этого дернув меня поближе к нему. Я уже практически не сопротивлялся, потому что знал — незачем. Это сейчас не поможет, а только усугубит ситуацию. К тому же, я заслужил. Химик расстегнул ширинку джинс, начал стягивать штаны. Я просто не мог на это смотреть. Конечно, на бедрах он тоже увидел шрамы. Самые длинные полосы, но самые светлые, почти сливаемые с натуральным цветом кожи, потому что заживают раны там лучше всего. Я стоял перед ним абсолютно нагим, в одних трусах и носках. Он видел моё тело, но смотрел совсем не на него. Его сильные руки вцепились в чёрные волосы, пытаясь найти ответы на свои же вопросы. Успокоиться и прийти в себя видимо не получилось. Он резко взглянул на меня и одним резким движением руки повалил на диван, наваливаясь сверху. — Ты видел себя?! Зачем всё это, Антон? ЗАЧЕМ?! Слёзы. Из глаз отчего-то потекли слёзы и пальцы задрожали. Кажется, это была очередная истерика, но какая-то новая, ощутимая, до колющей иглы в груди, больная. Больно. Мне было очень больно. — Арсений Сергеевич… — всхлипывал я, снова и снова. Слёзы брызнули резко и ручьем полились из глаз. Я задрожал под учителем так, что он схватил меня за запястья, но слез с бёдер на всякий случай. — Антон.? — Я урод, я не знаю, зачем… Пожалуйста, я… Меня обняли. Крепко так, что воздух из легких. Одним взмахом, одним движением — можно всё испортить, а можно попытаться спасти. — Я напугал тебя, да? Прости, малыш, прости. Всё… — я дышал, видимо, слишком резко и рвано, чуть ли не задыхался, потому что банально забывал контролировать это действие. Учитель то и дело смотрел на мои шрамы, а я упивался. Упивался этой болью снова и снова. Мне дали воду, которую я безуспешно пытался проглотить. Я выглядел сейчас, как стиральная машинка на отжиме. Меня трясло, а пальцы то и дело проходились по розовым полосам. Арсений Сергеевич заметил это, усадил меня ровно, насколько это было возможно, тихо сказал: — Смотри на меня, Тош, давай, смотри. И я смотрел. Его глаза меняли цвет, как ёбаный калейдоскоп, я растворялся в нём. Хотелось сделать что-то, что бы не было всех этих эмоций, но впервые я не понимал, что именно, поэтому постарался прислушаться к себе.       Ну же, Антон, что ты чувствуешь?       Ты есть? — Я не хотел… Простите… — начал говорить я, пока учитель сам проводил подушечками пальцев по не зажившим порезам. Ключицы. Едва выпуклые, белые, как молоко, полосы. Короткие, но чётко очерчивающие периметр тонкой кожи. Бёдра. Длинные, недавние, которым полгода — фиолетовые, тем, что больше — чуть заметны, их почти нет. Руки. Плечи, предплечья. Розовые — те, что так и не смогли сойтись, и совсем свежая, одна полоса, недавний порез, с которой кровь стерлась за пару дней до этого. Общего у них было одно: их можно было пересчитать. Поэтому каждый, каждый шрам был удостоен внимания учителя. Я завороженно наблюдал за ним минуты три, выравнивание дыхание, после чего устал, закинул голову назад и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на прикосновениях. Возможно мне было совершенно всё равно сейчас на эти действия, однако, кажется, Арсений Сергеевич делал это по собственной воле, не сильно заботясь о том, что идеально выглаженная на нём одежда снова помнётся, а ноги затекут стоять в таком положении. Я невольно вспомнил наш с ним поход к медсестре, где думал так же, и по моей щеке скатилась последняя слеза. Я снова в сознании. Почти. По крайней мере, мне стыдно сейчас за свой выплеск эмоций. Для просто истерики это слишком больно и сильно. — Можете высказаться по поводу всего. Я выслушаю любую критику. — то ли с сарказмом, то ли искренне сказал я, всё ещё прикрывая глаза. Видимо, не до конца в себя пришёл, только вот эти прикосновения по не зажившим участкам тела. Боже. — Я очень злой, Антон. — серьёзно произнёс преподаватель, но металлические нотки в нём плавились будто сами собой. — Ты мне обещал, что больше не будешь так делать. — Соврал. — выдохнул я, подёргивая своими пальцами. — Я очень злой. Терпеть не могу, когда мне врут. — и большим пальцем провёл рядом с незажившим порезом на руке. — Я правда не хотел так делать, просто сорвался, разозлился. Честно, не знал, что вы увидите. — тоже правда. Тоже честно. — Специально меня попросили выйти, да? Брюнет ухмыльнулся уголками розовых губ. Красиво. — Конечно. Ты же мой особенный ученик. — спокойно сказал он, поднимаясь наконец с места и доставая из-за дивана спортивный рюкзак. Мои брови на этих словах поползли вверх, а сам я почувствовал прилив сил и физических, и даже эмоциональных. — Потому что нездоровый? — уточнил я, для проформы. Сам-то знал ответ. И сам удивлялся, как говорил такое. Кто из нас здоровый ещё, а кто больной? Несешь какую-то чушь. — Нет, — тут же ответил учитель, как на автомате, а затем всё же нашёл вещь, что искал в своём рюкзаке, и подошёл с ней ко мне, просовывая через голову, — просто запутанный, ещё и недоверчивый, — добавляет, как только я начинаю брыкаться, не понимая, что он хочет сделать. — Да расслабься ты, это футболка моя, что бы голым не сидел. — Конечно, — фыркаю я, отвечая на предпоследнюю фразу, самостоятельно натягивая элемент одежды. — А как иначе? Я, честно, благодарен вам, что не сдаёте меня, хоть и странно, что вы злитесь. — То есть, именно «странно»? — выгнул брови учитель, взглянув на меня. — И почему же? — А разве вам не всё равно, что со мной происходит? Ну тело и тело, не ваше же. Зачем париться? — Антон, а вот за это можно и конкретно получить. — он вновь рыкнул, отворачиваясь к окну, стараясь успокоить эмоции. — можно подумать, тебе твоё тело не нравится. — спрашивает, смотрит. — Нравится. — я киваю болванчиком. — Только порезы не нравятся, а тело нравится. Футболка химика очень вкусно пахнет дорогим одеколоном, в запахе которого хочется утонуть, а ещё лучше уснуть. Так и хочется взять её, вдохнуть поглубже, до легких, глядишь, и выбила бы из груди всю боль. Интересные мысли прокрались ко мне в голову, но я решил подумать о них позже. — Понимаешь, что они останутся навсегда? — Попов снова складывает руки на груди и облокачивается поясницей о край стола, как уже делал это в первый раз. Сколько времени прошло? — Понимаю, но меня ж никто не останавливает, когда я это делаю, сам я не справляюсь. Ну, может, однажды, придумают там… — я неопределенно помахал рукой, показывая что-то невозможное ученым на данный момент времени. Учитель тяжело вздохнул, сжимая кулаки. — Что я должен сделать, что бы ты честно пообещал мне больше никогда не резаться, и при этом реально сдерживал себя? — спросил на прямую. Молодец. Знал бы я ответ на этот вопрос. — Ничего не могу обещать. — философски посетовал я, но честно, искренне. А ещё так невинно, что сам удивился. Не достаточно ли правды? Заткнись. Я помотал головой, изменился в лице и… зевнул. — Ты всегда спать хочешь? — поинтересовался преподаватель недовольно, глазами ища мою чёрную кофту, что слилась с черным кожаным диваном. Я сначала не понял его слов, потому что не услышал. Потом подумал, разобрал, не понял, ещё раз подумал и до меня наконец дошло. И правда: первый раз я отправился домой именно под этим предлогом, второй раз реально уснул, а сейчас зевнул скорее всего из-за нехватки кислорода в легких. Такое бывает. — Иди, Шастун. Брать расписку с тебя, что ты больше не проведешь лезвием по телу, не буду, только рассчитывая на тебя. — холодно произнёс он, стягивая с меня свою белую футболку и кидая её напал. Одел на меня кофту и подал штаны, которые я быстро натянул сам. — Простите. Я правда больше не буду. — совестно промяукал я, чувствуя жгучий стыд внутри от этого холода. Вот как интересно: не страшно, не противно, не печально, совестно. Стоя уже у двери, я дождался момента, когда Арсений Сергеевич снова посмотрит на меня и крепко обнял, благодаря как-то без слов. Бабушка в моём детстве так делала, когда теряла дар речи от восхищения. Тогда я от благодарности. Когда таким сентиментальным стал? Он не обнял в ответ, но я и не расстроился — не должен был. Моё дело поблагодарить, что меня прямо сейчас не обкалывают препаратами и не привязывают к кровати, а я здесь, на улице, дышу загрязненным воздухом города и иду домой через магазин, решая сегодня купить себе кофе. Сделав глоток напитка по дороге к дому, я твердо пообещал себе выполнить данное живому человеку обещание.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!