Вернутся к фанфику

Часть тринадцатая. Обстоятельства

2 ноября 2024, 17:22
Я честно пытался не думать о том, что происходит со мной, потому что это… странно? Странно не чувствовать зарождающихся бабочек у себя в животе — странно понимать, к кому ты испытываешь их. Ведь рядом со мной учитель, мужчина, он старше меня, но… Но для меня в первую очередь он человек, который не бросил меня, который общается со мной не смотря на мои выходки и характер, который помогает мне не только жить и приходить в себя, но ещё и строить хотя бы какое-то будущее и просто чувствовать себя лучше, чем было до постоянного его попадания в мою жизнь. И именно поэтому я не удивлён, что влюбился в него. Словно это было очевидно: он обогрел, приютил, приласкал, что мне ещё оставалось? Со мной никогда раньше так не поступали. От постоянных мыслей и чувств внутри я вертелся на диване, не давая Арсению Сергеевичу нормально досмотреть сериал. Ещё и зевать начал в придачу, потому что тело от таких пыток решило отказаться и дать всегда верный и рабочий сигнал: отключится. Попов, устав терпеть мои ворочанья, закатывает глаза и цокает, а после легонько (знает, где находятся шрамы), но требовательно укладывает меня на себя, чтобы я угомонился. Неплохой такой вариант, учитывая, что так мне лежать намного удобнее, пускай я теперь ещё больше влюбляюсь в него — по-моему это никого волновать не должно. В итоге я уснул, лёжа на коленях химика и забив на всё до завтрашнего дня.

***

Я ещё в детстве понял, что жизнь не сахар. Понял это, когда мама била за неправильно сделанную домашнюю работу, понял, когда бился в истерике по ночам, понял, когда перешёл в гимназию и это стало самым худшим решением в моей жизни, понял, когда начал резаться и чуть не убил себя. И, в принципе, я привык, но чтобы жизнь была настолько сукой, я не знал. Вот как? Как меня угораздило влюбиться в своего учителя химии, с которым я жил в одной квартире столько времени? И почему я влюбился только под самый конец этого маленького уютного мирка? Родители должны были приехать через несколько дней, чувствовал я себя хорошо, да и в гимназию пора было возвращаться, а не болеть у химика дома. И, как бы больно и грустно мне не было сейчас, но я с горечью осознавал, что пора собираться домой. Это произошло как-то внезапно, осознание накрыло меня с головой резко и неожиданно, ведь до этого все мысли напрочь были забиты Поповым. Как восьмилетка, верящий в любовь, я не находил в нём абсолютно ни единого минуса, идеальный, блять. И да, своим гормонам, как и желанию резаться, я противостоять не мог. Это ужасно. Ужасно наблюдать за красивым мужчиной и поддерживать диалоги, как раньше, всё время пытаясь не выдать себя, своих огоньков в потухших глазах, своих бабочек в животе и под рёбрами, совершенно точно не осознавая, как поступить дальше. Касаться как раньше невзначай уже не получается, хочется больше, хочется верить, что химик чувствует ко мне тоже, что и я к нему, но это не так. Гребанные гормоны, чтоб их, но, сколько не пытайся, их нельзя заткнуть или затолкать глубоко в себя. — Я обещал отвезти тебя домой. — настаивает Арсений Сергеевич, скрываясь в своей комнате, чтобы переодеться, но не закрывая дверь. — Не нужно, я прекрасно дойду сам! — заверяю я его уже который раз, собирая немногочисленные вещи в гостиной. Как бы не хотелось — это место придётся покинуть. Возможно, чем быстрее, тем лучше, вдруг влюблённость пройдёт? Но что-то мне подсказывает, что такие сильные чувства, подпитанные долгой симпатией к этому человеку, не скоро покинут меня. — Антон, ты мне лучше вот, что скажи, — абсолютно не слушая меня, говорит Арсений Сергеевич, выходя и надевая по дороге тёплую кофту, — ты точно хорошо себя чувствуешь? Таблетки, что я тебе давал, точно дома есть? — он смотрит серьёзно, а я лишь увереннее киваю, не глядя ему в глаза. Если начну смотреть, то точно утону. — Да, да, не беспокойтесь. — голос рассеянный и явно грустный. Я просто устал делать вид, что всё хорошо. Не сейчас. Не теперь уж точно. Я устал. — Тогда поехали. — учитель тоже грустно вздыхает и мы обуваемся в коридоре, после чего выходим на улицу к его машине и садимся в неё. Спустя несколько минут кондиционер нагревает салон и я чувствую парфюм Арсения Сергеевича. Так тошно мне ещё не было никогда. Почему эмоции это всегда так тяжело? — Что ж, спасибо, что составлял мне компанию все эти дни. — грустно хмыкает мужчина, когда машина останавливается прямо около моего дома. — Вам большое спасибо, вы вылечили меня. — негромко произношу я в ответ, сжимая лямки рюкзака. Ещё через минуту я вышел из машины, ещё раз поблагодарив и попращавшись. Я пообещал так же посещать уроки и ходить к нему на репетиторство, а сам даже в голове у себя не представлял, как я всё это осуществлю. Квартира встречает меня приятной холодной тишиной и везде погашенным светом. В принципе, точно так же, как я её и оставлял перед уходом к репетитору. Оставалось только убраться и сделать вид, что я жил здесь всё это время, но время до приезда родителей ещё есть, так что я просто скидываю с кровати мусор и одежду, наскоро расстилаю постель и проваливаюсь в сон, чтобы только не думать, чтобы сердце хоть на пару часов вернуло свой ритм, и чтобы в голове каждую секунду не находился образ Арсения Сергеевича.

***

Квартиру я успеваю убрать до шороха ключей во входной двери. Родителей в коридоре я встретил в крайне задумчивом, будто даже потерянном виде. Сил после уборки стало меньше, чувств к Попову, как бы странно это не звучало, больше. Я всё вспоминал его касания к себе, его шутки, его смех. Мне нравится, как он смеётся, мне нравится его ум и внешность, его открытость и помощь мне. Мне нравится в нём абсолютно всё. То, что дверь открывается, я понимаю не сразу, а поэтому стою в не очень узком коридоре и разглядываю своих родителей, словно видя этих людей в первый раз. Они заходят с двумя дорожными сумками, забитыми вещами. Немного уставшие с дороги, помятые, но свежие. Мама за долгое время распустила свои тёмные волосы, надела красивое платье на выход, что полнило её. Папа топтался в проходе, кладя сумки на пол, в своей этой фирминной «выходной» рубашке и белых брюках. Родители с минуту не замечали меня, пока я снова думал. Что общего у нас с ними? Что нас связывает? Почему я всё ещё их сын? И сын ли? — Антон, чего замер там? Помог хотя бы, не видишь, у нас сумки с отцом. — я вздрагиваю, отмираю, быстро подхожу, забираю сумки на автомате, ещё секунду стою, совершенно не зная, куда их деть, наугад несу в родительскую спальню и ставлю на пол возле кровати. — Антон, а ты полы не мыл? Почему квартира вся в пыли, чем ты занимался всё время? — продолжает недовольно и зло причитать мама из коридора. Внутри что-то неприятно сжимается, я уже отвык от этой боли за прошедшие дни. — Я плохо себя чувствовал. — проговорил я как можно увереннее, но родители даже не сделали вид, что услышали — мама пошла мыть руки, папа отправился на кухню. Ни тебе здрасте, ни тебе как дела. Настолько ты никчемен, Антон. Заткнись. — А оценку исправил по математике? — всё так же строго интересуется мать. Папа, как всегда, молчит, желая не встревать лишний раз в подобные передряги. Раньше, я помню, в детстве, в дошкольном возрасте, он ещё защищал меня, спорил с женой, ругался, но после так устал бороться с невозможным, что предпочитает не лезть в «правильное» воспитание. Что здесь правильного?! — Нет, учительница и не даст исправить, к тому же оценки мне сейчас уже не так важны, они не будут влиять на мой аттестат в одиннадцатом. — спокойно говорю я, хоть и чувствую, как голос начинает неприятно дрожать. — Да? А на золотую медаль ты не собираешься идти?! Ты неуч, Антон! С золотой медалью могут дать дополнительные баллы при поступлении, ты понимаешь это? Ты обязан поступить на бюджет, мы с отцом не собираемся за тебя платить! Всё, иди в свою комнату, видеть тебя не хочу. Мама проходит мимо меня в спальню, начиная разбирать вещи, с которыми они приехали. Я, понимая, что больше не смогу дать отпор, молча скрываюсь в своей комнате, не забыв закрыть за собой дверь. Колени подогнулись, дыхание участилось, руки сами обняли плечи, в глазах появилась пелена, а ещё через секунду я почувствовал солёный привкус у себя во рту. Из глаз вновь текли слезы, которые я не контролировал. Мне было обидно. До глубины души обидно. Я просто не понимал: почему мои собственные родители так обращаются со мной? Я сжался и напряг всё тело, стискивая зубы до боли в челюстях. Арсений бы так не поступил. Больной, сильный укол попал прямо в сердце, прошибая всё тело и мозг. Мысль, что каким-то чудом пришла в мою голову, казалось верной, несчастной, правильной. Захотелось обнять учителя, почувствовать его присутствие здесь, один тёплый голубой взгляд. Этого казалось достаточно, чтобы прийти в себя. Но химика не было, я был в своей комнате один, за дверью находились родители, что испытывали ко мне больше презрения, чем любой учитель долбанной гимназии. Я не знаю, куда себя деть, успокаиваться и делать что-либо нет сил. Просто гребанное опустошение. Опять. Снова. Я не чувствовал после слез ни-че-го. Пустой. Абсолютно пустой. Настолько, что даже страшно. Сердце едва ощутимо щемит при воспоминании об учителе химии, но это нормально, это пройдёт. Обязательно пройдёт. В один момент захотелось взять нож. Я даже нашёл в себе силы подняться с пола и дойти до стола, внутри которого он лежал. Одинокая, абсолютно невообразимая пустота внутри была хуже боли. Я не должен быть оболочкой, я же живой, я должен чувствовать всегда. Чувствовать привычную боль на руке, на груди, на бёдрах, где угодно, хотя бы чуть-чуть. Мне очень надо это, пожалуйста, Антон, мне нужно это, слишком тяжело, чуть-чуть, прошу, последний раз, мы сделаем это. Шорты летят на пол и пальцы в следующую секунду сильно сжимают бедра до побелевшей кожи, лишь бы не проводить ногтями, не доставать до стола, где спрятан нож. Я обещал Попову не делать так больше, я, мать твою, себе обещал! Появляется необходимость позвонить, сказать химику, что мне плохо, попросить разрешения. Не взаимности, нет, просто сделать ещё один несчастный порез. Не взаимности даже, нет. Нужно же было догадаться — влюбиться в учителя. Я начинаю глубоко дышать, судорожно хватая ртом воздух, будто при панической атаке, лишь бы отвлечься. Сейчас не помешал бы лёд или ледяной душ, но выходить из комнаты не хочется, к тому же, у меня по-прежнему нет сил. Возникает желание подпереть чем-нибудь тяжёлым дверь и не ходить завтра никуда — вообще не выходить из комнаты. Мне нужно отдохнуть.

***

Арсений Сергеевич Химик Антон, почему ты снова отсутствуешь в школе? Я разлепил едва открывшиеся после солёных слез глаза. На улице было достаточно светло, как для конца ноября, и я по плотнее закутался в одеяло. На ощупь нашел телефон, что валялся в ногах и включил экран — 11:54 — но первым делом я заметил не время, а именно пришедшее на телефон сообщение от любимого учителя. А после уже время. И начал материться себе под нос. Мне было приятно, что Арсений Сергеевич не забывает обо мне: заметил, не поленился, написал. Но в тоже время я чувствовал себя настолько ужасно, что молча выключил телефон, положил экраном вниз и упал на кровать, желая доспать ещё хотя бы полдня. Раньше такого не было со мной, но я всё смахивал на и без того отвратительное начало учёбы. Арсений Сергеевич Химик Антон, что случилось? Подростки твоего возраста обычно не вылезают из телефонов, а ты не был в сети со вчера. Не забыл про завтрашние дополнительные? Время было под вечер, но я не спал, может, отключался на десять минут, но не более. Мысли крутились в моей голове и не давали покоя. Мне было плохо, я не находил в себе сил подняться с кровати и не переставал думать ни о чем хорошем. Вибрация телефона отвлекала не первый раз, но поднять его я решился почему-то только сейчас. Арсений Сергеевич. Я много думал и о нём. Мне хотелось быть с ним рядом, хотелось без преград смотреть в его глаза, и чтобы это не казалось странным; и в то же время хотелось умереть. Раствориться в этом мире, в этой кровати, чтобы меня никто не нашёл. Сообщения учителя нельзя, просто нельзя индефицировать как заботливые или, прости Господи, обеспокоенные, иначе будет хуже. Отчасти даже хорошо, что я не мог подняться — тяга дотянуться до канцелярского ножа стала значительно ниже, но моё состояние оставляло желать лучшего. Мне было неудобно перед мужчиной, но по другому я просто не мог. У меня нет сил оправдываться, придумывать что-то и вести дальнейший диалог. Ну а вдруг он продолжит переживать и позвонит? Тогда диалог будет точно, а вопросов к тебе будет ещё больше. Как же сложно. А ещё завтра химия в гимназии и, что-то мне подсказывает, что если я не появлюсь на ней, то он не поленится и раздобудет мой адрес, приедет и надаёт пиздюлей. Оно и правильно, может, угомонишься. Тогда стоит найти в себе силы встать и собрать рюкзак — о домашке и речи не идёт. И пофиг, что я мог сделать это завтра, лучше сейчас. Лучше сейчас.

***

Утром мне пришлось встать раньше, чем начиналась химия, а это был третий урок. Во-первых, я решил предоставить честь и сходить на русский перед ней, а после можно даже остаться на историю, если силы будут. Во-вторых, нужно было продумать план, как общаться с учителем, учитывая новые обстоятельства. Да, чувства ко взрослому мужчине, эту глупую влюблённость я называю именно «обстоятельства». Я не смогу нормально общаться и вообще находиться рядом с ним и, если снаружи никто не заметит подвоха, то внутри меня будет мясорубка. Мой телефон по прежнему молчит, как и без ответа остаются сообщения учителя. Что ж, возможно, при встрече я смогу всё объяснить. Русский язык проходит быстро и спокойно. За размышлениями, конечно, я даже не замечаю, как летит время, но химия с Арсением Сергеевичем вряд ли пройдёт так же непринуждённо, хотя бы потому что я захожу в кабинет на перемене, чтобы положить рюкзак, и там как обычно не оказывается никого из одноклассников. Арсений Сергеевич привычно такой красивый и сосредоточенный, сидит за своим рабочим столом. Услышав посторонний шум он поднимает голову и замечает меня, я смотрю на него и не двигаюсь — не могу. Он завораживает. — Здравствуй, Антон. — после десяти секундного беспрерывного разглядывания друг друга, негромко произносит он, решив прервать эту неловкость первым. Я отмер. — Здравствуйте. — Почему тебя вчера не было в школе? Мог бы и предупредить, а то и Павел Алексеевич не в курсе. Блять. Конечно, он не в курсе, в основном потому что ему плевать, где его ученики, во что они одеты, что едят и так далее. Достаточно было предоставить идеальные личные дела всех детей, чтобы понять, что в неблагополучных семьях никто их них не живёт, а значит всё у всех хорошо и ни у кого нет проблем. — Не думал, что вы хотите каждый раз знать есть я в школе или нет — у вас и без меня дел хватает. — Допустим. А почему не ответил, когда я тебе писал? — У меня телефон сел, а зарядка потерялась. Арсений Сергеевич, перестаньте так смотреть, я же не смогу врать. Удивительно, с какой уверенностью (и звоном) я говорил эти слова. Но его руки… — Шастун, ты меня удивляешь. — тяжело вздыхает Попов. — Сейчас твой телефон в рабочем состоянии? — с преувеличенной надеждой спрашивает он. — Более чем. — А ты сам? Я снова замер. Не так быстро. Мне нужно успевать дышать между предложениями. Он такой… Хороший, красивый, заботливый и голос его успокаивает, а безопасность… — Да. — севшим голосом проговариваю я. — По тебе не скажешь. — Арсений Сергеевич встаëт из-за стола, видя, что до звонка остаётся время и никто в кабинет не заходит, обходит рабочее место и встаëт близко ко мне, настолько, будто хочет помериться ростом, кладёт руки на мои плечи и смотрит в глаза. — Другой, какой-то. — он быстро меняет суть разговора и говорит отрезвляюще и строго: — Не пропадай больше так и не прогуливай уроки. Мне не нравятся совпадения «меня не было в школе и телефон у меня сел». Я должен быть уверен, что, если будет что-то не так — ты сообщишь мне. Можешь просто маякнуть, если не хочешь, чтобы я тебе помогал, но и на мою помощь рассчитывать ты тоже можешь. Понял? Я смотрел на него совершенно, как мне казалось, отчаянными глазами. Мне хотелось только снова начать ровно дышать и чтобы сердце не ебашило так, будто я выпил пять банок энергетика. Возможно, хотелось прижаться к нему и спросить: «Зачем? Зачем вам срываться к подростку посреди дня или ночи по одному только звонку?». И пускай мне вчера больше всего хотелось, чтобы Попов оказался рядом, я мог позволить себе о таком только мечтать. Прочистив горло и сглотнув, я ответил: — Понял. — Расскажешь, чем занимался вчера? — пробует снова. Будто видит, ну конечно, видит, в глазах напротив как минимум половину того, чем топило вчера. Это состояние частично стало лучше, но оно, как американские горки, петляет вверх-вниз. — Ничего особенного. Больше спал. — на удивление спокойней, чем ожидалось, отвечаю я и учитель отходит, так как в класс начинают заходить одноклассники, а ещё через минуту звенит звонок. Урок проходит продуктивно. Я честно пытаюсь вникнуть во всё, что пишется на доске, лишь бы не чувствовать внутри ничего, и у меня получается. На некоторые задания я знаю ответ, большинство уравнений решаю сам, но к доске так и не вызываюсь, как и не поднимаю ни разу за сорок пять минут взгляд на учителя. Потому что у тебя нет шансов. Не было смысла обнадеживать себя, пытаться понравится очевидно натуралу и просто доброму и хорошему мужику, который не прочь компании одного захудалого подростка, которого ему стало просто жалко. Это не взаимно. А ведь у нас сегодня дополнительные с ним, на которых я буду думать о нем, слушать его голос, видеть его красивое лицо. Домашний Арсений Сергеевич — отдельный вид искусства. Он просто начинает становится собой, а это для меня самое ценное. — Антон, не против позаниматься сегодня в школе? А домой можем поехать ко мне просто попить чай. Или предпочитаешь кафе? — интересуется он, вылавливая меня среди активно общающихся сверстников, выходящих из кабинета. Я даже не вижу их, слишком глубоко ушёл в себя, и останавливаюсь как-то по наитию. — Я не против заниматься в школе. — просто отвечаю я. — Вам нужна компания после работы или.? — тут я замялся, так как в мою голову начали лезть непристойные вещи. Такого не будет. Заткнись. Сам заткнись. — Просто пообщаться с тобой и поесть вместе. Да, ты прав, кажется, я привык к твоей компании за несколько дней. — нервно усмехается учитель, как бы признавая своё маленькое поражение, что, впрочем-то, никак не смущает его. А вот меня смущает то, что я в вас влюблён. — Так что насчёт поговорить? — продолжает он. — Я приду к вам на седьмом уроке заниматься химией, а «поговорить» предлагаю перенести на следующий раз. Думаю, вам стоит поискать компанию получше, чем я. — Считаешь себя плохой компанией? — выгнул бровь химик без особых эмоций. — Я считаю, что вы могли бы общаться с более правильными людьми, нежели я. Глядя на вас и то, как вы стремитесь общаться со мной, мне становится вас жаль. — довольно честно сознаюсь я, пускай и конец фразы идёт откуда-то глубоко изнутри. — А давай ты не будешь решать за других, какую компанию они предпочитают себе? — химик берет меня за сгиб локтя, смотря в глаза. Его пальцы ложатся ровно туда, где не было шрамов, и я бы подметил это, если бы не голубой взгляд, проникающий в душу. А как это: не решать за других? В моей жизни всё всегда решали за меня: где учиться, как одеваться, с кем дружить. Это ведь потом стало как-то плевать на меня. Видимо, осознали наконец, какая я бездарность. — И не пытался. — выдернул руку я, не решаясь-таки посмотреть в глаза. — Всё равно сегодня не получится. У меня дела. И я ушёл. Просто. Сердце в груди защемило так, что я с трудом сдержался, чтобы не согнуться пополам. Эта боль изнутри какая-то другая, более ранимая, более нежная, чем преодолевала меня последние пару лет. Ну конечно же. Это же влюбленность. Я же влюбился в человека, которого хочу забрать себе, быть с ним, смотреть на него, общаться с ним, но не могу себе этого позволить. И боль не уходила вплоть до седьмого урока. Только тогда, когда я снова увидел его голубые глаза, внутри ударило последний раз и замерло. Я снова перестал дышать, силясь не подойти ближе и крепко-крепко обнять. — Готов заниматься? — с усталым, но вполне дружелюбным видом поинтересовался химик и я несмело кивнул, замечая, как в класс проходит Маша, видимо, тоже на дополнительные. После пришли ещё двое и мы занимались небольшой группой. Я заметил, что всякий раз, когда Арсений Сергеевич отходил от меня или прерывался на полуслове, потому что его подзывали к себе, меня передергивало. Я злился глубоко в душе на тех, кто отнимает его внимание у меня, кто смеет перебивать его, не дав закончить мысль. Этих людей хотелось ударить. А потом ударить захотелось себя. О чем я думаю вообще? Зачем? Раньше такие мысли не посещали меня, а сейчас я не могу избавиться от них, будто они — самое очевидное, о чем я могу думать в такие моменты. Задания из егэ даются более тяжело, чем школьная программа. Новая тема, что нам объяснял Арсений Сергеевич, прошла мимо меня. Я слушал, я смотрел, я вникал. Но не запомнил ничего, просто не смог. Какой же ты бесполезный. Задания по новой теме оказываются решены неправильно. Я понимаю это, а Арсений Сергеевич, что пытается мне объяснить всё сначала, лишь тратит время зря. Он стоит близко ко мне и хочется его обнять. Глаза оказываются на мокром месте, когда приходит осознание того, что я бесполезный и глупый. Попов зря возится со мной. А я так люблю его. Как только звенит звонок и химик отходит, я собираю вещи и скомкано прощаюсь с ним. Меня не успевают остановить. Слезы. Из глаз идут слезы, пока я бегу по чертовой лестнице вниз, хватаю свои вещи и выбегаю на улицу, желая оказаться дома, в одиночестве. Где никто не увидит меня. Не увидит таким слабым и ничтожным, не увидит беспомощным, не увидит заплаканным, не сможет помочь. Изо дня в день я пытаюсь убежать от себя, но я не знаю как. У меня не получается. Дома, в комнате, я снова глубоко начинаю дышать в полной тишине. Дыхание — хуевая замена ножу и порезам, но мне так хочется… Провести. Хоть раз. Приложиться бы головой об стену и отключиться. Не чувствовать бы ничего. Так будет лучше. Сегодня я отчётливо понял, что хочу умереть.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!