Вернутся к фанфику

Третья Арка: Я. Ты. Они. Глава 15

25 октября 2024, 21:51
      Маленькие ручки в варежках сжимали горстку снега. Из-под синего шарфа выглядывало немного пухлое лицо с красным носом. Ген шмыгнул и наклонился, чтобы набрать ещё немного снега. К сожалению, тот оказался каким-то странным и в шарик, как у мамы, собираться не хотел.       Вокруг бегали соседские дети. Они кричали и смеялись, играя друг с другом. Их родители сидели неподалеку, на лавочках и о чём-то болтали. Иногда мама Гена сидела с ними, но сегодня стояла в сторонке. Вот только сам Ген этого не заметил, занятый попытками сделать снежок.       Любой другой ребёнок давно бы бросил это занятие после третьей, а то и первой неудачной попытки и, хныкая, попросил бы помощи у старшего. Но Ген молча повторял попытки снова и снова. В какой-то момент рядом с ним зашептались взрослые и о чём-то ворчали. Ген не обращал внимания.       Наконец перчатки слегка намокли из-за снега, и Ген замедлился. Он пару раз сжал пальцы, хлюпая, и нахмурился.       Его никогда не беспокоила грязь, и брезгливым назвать было сложно. Но воду Ген не любил. Малыш срочно нуждался в том, чтобы поменять их или снять.       Вот только мама утром запретила, Ген должен был спросить.       — Мам?       Вокруг шумели дети, родители громко болтали, машины гудели, а собаки лаяли. Нежный и родной голос так и не ответил.       — Мам?       Ген неловко покрутился, оглядывая местность. Мама так и не нашлась.       Что-то странное появилось в голове. Ребёнок такое чувствовал, когда праздновал свой день рождения, когда смотрел на плачущую девочку в саду, когда дарили подарки, когда папа пил и вёл себя не так, как обычно.       Чувство было странным и большим. Иногда Гену казалось, что если он откроет рот, то оно выйдет через него, поэтому мог подолгу молча сидеть на кровати, пока не станет легче.       Сейчас садиться не хотелось, и держать рот закрытым тоже.       — Мам…? — Ген нахмурился ещё больше.       Стоило ему назвать её имя, как она появлялась. Теперь нет. Сейчас что-то изменилось. Ген никогда не отличался самостоятельностью, только и мог, что повторять за другими или делать так, как говорят взрослые. В садике его называли разными словами, но чаще всего ленивым. Даже поесть не мог без напоминания.       Вот и сейчас. Ему никто не сказал идти домой, поэтому не шёл. Да и не знал где дом. Недавно папа нашёл новый, красивый, большой и абсолютно неизвестный. Он уже не раз терялся.       — Мама… — прошептал Ген и снова сжал руки в мокрых перчатках.       — Там! — крикнула какая-то девочка рядом. — Смотри, это же твоя мама?       Ген поднял голову и пригляделся. Синяя куртка только мелькнула и исчезла за забором какого-то дома. Ген поспешил за ней.       — Эй, а спасибо сказать?! — крикнула девочка вслед.       — Спасибо, — ответил Ген, но настолько тихо и спокойно, что никто и не расслышал.       Сугробы снега мешали бегать. Да и не мог шестилетний ребёнок бегать быстро. Но, к счастью, его мама шла не спеша, даже медленно, и в какой-то момент Ген её догнал. Почти добежав, Ген случайно поскользнулся и упал. Маленькое тело завалилось в снег.       — Мам? — повторил он, корчась и пытаясь вылезти из сугроба.       Женщина в синей куртке продолжала медленно идти, но постепенно замедлилась и наконец остановилась.       Спустя минуту пыхтения Ген смог встать и подбежал к маме. Он протянул руки и спокойно сказал:       — Мокрые… — только сейчас у него получилось увидеть лицо своей матери.       Глаза красные, капли текут по щекам, губы плотно сжаты.       — Мокрые… — повторил Ген и опустил руки.       Малыш сильно нахмурился, глядя на свою мать, словно ему дали сложную задачу.       — Мам, ты плачешь.       Странный звук вышел из горла женщины, похожий на очень громкий всхлип и тихий крик. Она протянула руки и взяла Гена, крепко прижав к своей груди. Наконец странное чувство пропало, голова снова стала просторной. Теперь всё было правильным и понятным.       Это мама, и мама всегда его обнимает. Мама всегда рядом.       Тот зимний день был самым ранним воспоминанием о матери. И до самой смерти Ген не признает, что в этот день она хотела просто исчезнуть навсегда.

***

      Пару ногтей оказались сломаны, а кожа на подушечках или содрана, или полна маленьких заноз. Ген не успел прийти в себя, как его вытащили из дома и посадили в машину, а потом час Сенку старательно и аккуратно пытался привести его пальцы в более-менее здоровый вид.       Они не разговаривали. Точнее, не говорил Ген, а Сенку сказал пару простых слов, как «не двигайся», «скажи, если больно» и так далее. Под конец Сенку на секунду застыл, прежде чем посмотреть в глаза и твёрдо сказать:       — Всё в порядке, — Ген не ответил, лишь задался вопросом что значат эти слова, — Я скоро вернусь.       Сенку оставил его и ушёл обратно в дом. Ген даже не смел поднять глаза, чтобы посмотреть в ту сторону. Холод окутал тело, пальцы болели, несмотря на мазь, голова разрывалась от бушующих мыслей и одновременно звенела от тишины.       Сожалел ли Ген, что приехал сюда? Очевидно, да. Сделал бы он это снова? Да. Но будучи более подготовленным и… Кажется, Сенку он взял бы снова.       Ген облизнул губы и немного смутился. Лишь сейчас до него в полной мере дошло то, что он сделал в той несчастной комнате.       Блять.       Будь его руки целы, он бы навсегда спрятал в них лицо и больше не показывался. Ни людям, ни друзьям, ни себе, а особенно Сенку.       Ген не хотел этого поцелуя? Нет, определённо хотел. Если говорить откровенно, то Ген смог бы сделать и чего похуже, не будь он в таком убитом состоянии. Но…       Ген не мог сказать, что этот поцелуй появился на основе искренних чувств. От начала до конца он существовал лишь для того, чтобы Ген справился со своей тупиковой ситуацией и смог снова прийти в себя.       Как бы ужасно это ни звучало, но Сенку был лишь инструментом…       Получается, Ген использовал его…       Сильное чувство стыда густой краской отразилось на лице.       И что ему теперь сказать? "Многоуважаемый Сенку, я позволил себе недопустимое вольнодумство и осмелился поцеловать вас, не сумев совладать со своими чувствами и не вполне контролируя свой разум. Прошу простить меня..." Не, звучало неплохо, но на месте Сенку, Ген послал бы говорящего.       Ген от волнения снова облизнул губы и нахмурился. Он не должен был этого делать, не имел права, но не мог забыть. Казалось, стоит только вспомнить, как эйфория накрывала снова и снова. Будто волны на берегу моря накрывали с головой, а потом исчезали, чтобы вернуться вновь.       Ген чувствовал себя виноватым не только из-за поцелуя, но и от мысли, что… хочется ещё.       К счастью, он пришёл в себя и даже чувствовал себя более осознанным, чем до приезда сюда. Ему стоит объясниться, попросить прощения, признать себя мудаком и…       …уйти? Каким-то странным образом Ген обзавёлся напарником, вот только в начале их встречи он был немного не он, потом оказался слишком измотан, чтобы рассуждать здраво, и вообще не мог принимать хорошо обдуманные решения. А теперь он — это он. Ген Асагири. Не сказать, что это его настоящая оболочка, но, по крайней мере, самая адекватная. И она привыкла работать одна, не подвергая опасности других.       А его задница всегда в опасности, и задницу Сенку в это затягивать не хочется. Он взрослый парень, должен сам понимать.       И, скорее всего, понимает.       — Да почему же с тобой столько сложностей?! — буркнул Ген.       — Каких сложностей?       Ген замер и медленно поднял глаза. Сенку стоял чуть поодаль, скрестив руки, держа в одной чёрный пакет. Повисло неловкое молчание. Пусть ранее Ген и хотел сказать много важного, но не смог, словно слова потеряли всякий смысл и осталось их лишь смыть в унитаз.       А потом лечь на холодный пол и заплакать.       Плакать от отчаяния и своей жалкой натуры. За эти пару дней Сенку превратился для него в странного незнакомца, которому он слишком много должен. Такой груз вызывал желание сбежать, чтобы избавиться от него в один миг.       Особенно теперь, когда Ген успел столько всего натворить, хотелось расплакаться и за всё извиниться. Но Ген ненавидит плакать, и ненавидит извинения. Или ты по-настоящему исправляешься, или страдаешь до поры, пока не исправишься. Узнай Цукаса о подобном мышлении, его бы на пару лет заперли дома с книгами для хороших мальчиков и «инструкцией» психически здорового человека.       — Асагири, о чём ты думаешь?       Асагири ответил честно:       — Об ошибках…       Сенку вздёрнул бровь, словно ему рассказали глупую шутку.       — Об ошибках?       — Я часто совершаю ошибки по своей глупости.       — Хм, — Сенку кивнул, словно что-то понял.       Но даже Ген тут не особо много понял.       — А ты знаешь, что надо делать с ошибками?       Ген похлопал глазами из-за вопроса, который волшебным образом превратил его в ребёнка, а Сенку во взрослого.       — Нужно их исправить?       — Асагири, за свои ошибки нужно брать ответственность.       — А… — Сенку медленно подошёл и наклонился, от чего Ген невольно сжался.       — Ген, возьмёшь ответственность за свои действия?       — Я… — все мысли вылетели, оставив лишь орущую обезьяну с тарелками.       Я могу оправдаться? Я просто неадекват, а ты неудачно попался на глаза. Отпусти и забудь, Сенку.       …Когда-то, наверное, он тоже самое сказал своим мозгам, раз подумал о чем-то подобном.       Да какое тут место оправданиям? Это Гену место в диспансере со строгим режимом, не дальше.       Да, туда он обязательно и отправится в конце всего этого дела. С психически больных ответственности не просят.       — Я обязательно возьму, — в рознь своим мыслям нервно ответил Ген, — Чуть попозже, но возьму.       –… — Сенку прищурился, — Асагири, это так не работает.       — У меня работает.       — Почему же не взять ответственность сейчас?       — Почему не позже? Я не тороплюсь.       — А если торопится другой?       — Зачем? Спешить некуда… — торопливо ответил Ген, плохо сдерживая нервозность.       Наконец лицо Сенку смягчилось, даже взгляд потеплел. Расцепив руки, он аккуратно подошёл ближе и Ген неловко сжался, как пристыженный школьник.       — Как ты себя чувствуешь?       — Хорошо, — Ген опустил глаза и начал рассматривать то пакет, то края одежды Сенку.       Он с трудом подавил желание ухватиться за них и крепко сжать. Не агрессивно, скорее отчаянно. Что ж, наверное, он не так уж и хорошо себя чувствовал.       — Ген, посмотри на меня.       — Я не должен был этого делать.       — Подними глаза.       — Ишигами, я…       Неожиданно Сенку нагнулся, так, чтобы их лица были на одном уровне. Весь кругозор Гена оказался занят тёмно-карими глазами.       — Мне кажется, у меня проблемы с памятью, и я позабыл некоторые фрагменты за последние два часа, — с лёгкой смешинкой сказал Сенку.       — А?       — Вот почти ничего не помню с момента, как поднялся наверх.       До Гена дошёл смысл слов. Щёки загорелись, уши загорелись, ещё немного и пар пойдёт.       Почему?! Почему он не может провалиться под землю прямо сейчас!       — Я возьму ответственность, — тихо прошептал он, снова пряча глаза, — Просто не сейчас, когда всё будет хорошо. Сенку, не надо, я не настолько безответственный.       — Всё в порядке, это правда может подождать, — Сенку наклонился в сторону, снова пытаясь поймать его глаза, — Всё ещё не хочешь на меня смотреть?       Ген чувствовал себя хуже некуда. Его состояние только улучшилось, но сейчас, под натиском стыда и разочарования в себе самом, хотелось просто исчезнуть.       Ему правда стоило лечиться в каком-нибудь отдалённом месте и никогда не выходить к людям.       — Мы можем вернуться в твой дом? Мы же теперь типа напарники, нам надо обговорить дальнейшие шаги.       Сенку долго не отводил взгляд. Возможно, у него было много вопросов и несказанных слов, но он молчал. Чем больше он молчал, тем больше становилось желание оправдаться и извиниться. Даже поцелуй, произошедший где-то час назад, уже не так волновал, как его собственный жалкий вид.       И вот он снова пришёл к тому, что было с самого начала. Он не достоин Сенку. Ни как знакомого, ни как друга, ни как напарника, а уж тем более партнёра…       Он никогда не сможет дать что-то равноценное в ответ.       Неожиданно его слабо дёрнули за край кофты.       — Не знаю, о чём ты думаешь, но если это плохие мысли, то лучше выбрось их из головы, — Сенку выпрямился, — Или поделись со мной, и я смогу найти на них опровержение.       Наконец Ген поднял глаза. На миг показалось, что Сенку слышит его мысли. Но это не напугало, а наоборот, в каком-то смысле развеяло невидимый натиск тяжёлых размышлений.       — Будь таким же смелым, как час назад, когда поцеловал меня, — уверенно и самодовольно сказал Сенку.       Ген замер.       — И что случилось с твоей ранней стадией склероза?       — Я крепкий парень, быстро выздоравливаю.       Сенку ушёл в сторону багажника и закинул туда чёрный пакет.       — Ты же сказал, что это может подождать, — даже слегка обиженно напомнил Ген.       — Оно и может, я с тебя ещё возьму своё, Асагири.       — Это что, угроза?       Сенку сел в машину и закрыл дверь. Ген с пассажирского тоже.       — Да, Асагири, это угроза. Можешь бояться.       Несмотря на сказанное, голос прозвучал весело и мягко. Ген, что минуту назад подумывал о том, чтобы изолировать себя от людей, растерянно замер. Он вдруг понял, что забыл, о чём думал.       Сенку тем временем пристегнулся и завёл машину. Ген смотрел, как тот поудобнее устраивается в сиденье, крепко держит руль и мягко улыбается. Голова совсем опустела, казалось, что на такого уверенного и крепкого парня можно смотреть вечность и ни о чём не волноваться.       — Продолжишь на меня так смотреть и тебя поцелую уже я, — предупредил Сенку, не сдержав хитрой улыбки.       Ген поспешил отвернуться.       Неприятное чувство внутри всё ещё скребло по сердцу, но голова наконец выключила фабрику по производству негативных мыслей. На самом деле, она будто бы опустела. Будто бы Ген отупел. И, по правде говоря, это чувство оказалось вполне приятным.       Хотел бы он всегда быть легкомысленным идиотом.

***

      Уэй относился к тем людям, которые называли психологов мозгоправами.       Ещё он считал, что у него всё на месте и вправлять ничего не надо. Это у других всё набекрень и даже если вставить по самое не хочу, это уже никак не поможет.       В общем, самый обычный, одинокий мужчина с низкой самооценкой.       Напротив него сидел другой мужчина. Ксено Уингфилд Хьюстон. Уэй поначалу относил его к мозгоправам, которым уже ни вправить, ни вставить, но спустя десять минут поменял статус на ≪ещё не обречён≫.       Оказалось, что Уингфилд вполне статный, интересный мужчина, который может составить ему компанию и не вызвать раздражение со скукой. К тому же, вместо копании в его светлой голове, Уингфилд сразу понял, что Уэй здоров и им стоит провести несколько сеансов, больше для протокола.       Конечно, Уэй не купился так сразу. Решил, что тот просто его прощупывает, но постепенно, проведя разговоры о работе, коллегах и других повседневных вещах, Уэй не удержался и разговорился.       — Разве не по-идиотски?! Они не хотят мне официально давать эту должность, потому что считают недостаточно стабильным. Как будто этот чёртов Шишио нормальный. Строит из себя невесть что, но в критической ситуации даже сообразить адекватно не может. Ещё и пускает на места преступлений непонятно кого. Этот блядский журналюга - та ещё тварь, ему даже повод не нужен, чтобы написать свою дешёвую прессу. Сколько раз он писал дерьмо про полицию, и это игнорировали?! Дохрена! И всем плевать! Мне кажется, что я единственный, кого беспокоит наш участок. Я не самовлюблённый эгоист, но я всё же считаю, что лучше бы справился даже с должностью шефа полиции. Будь мой отец жив, разочаровался бы в этой работе.       — Ваш отец тоже был полицейским?       — Он работал шефом полиции, его все уважали, на него равнялись.       — Похоже, вы были его фанатом?       — Я с детства пытался походить на него…       Ксено прошёл к холодильнику и достал две бутылки пива, одну он протянул Уэю.       — ≪Плиний старший≫, храню для приятного досуга. Угощайтесь.       — Благодарю… Пьёте в рабочее время? Я ведь могу и штраф выписать.       — Вы правы, — Ксено открыл свою бутылку и поставил на стол между ними, — мы, как представитель закона и квалифицированный врач, должны быть примерными гражданами, коими всегда и являемся…       Уэй усмехнулся.       — Но?       — Вы довольно проницательны, — Ксено улыбнулся, — …но мы, как вы и сами сказали, здесь лишь для протокола, а мне некого лечить. Да и клиентов на сегодня больше не запланировано. Что скажете?       — Я сегодня также свободен…       — Кажется, мы нашли общий язык.       Уэй хмыкнул и зубами открыл бутылку.       — За наше здоровье.       Ксено лишь улыбнулся и взял своё пиво.

***

      Укио вышел из дома Касеки, и как раз в этот момент подъехал лимузин. За водительским сиденьем ждала Франсуа, на пассажирском сидела Мирай и о чём-то говорила.       — Вы прям впритык, Франсуа, потрясающая пунктуальность.       — Спасибо, сэр.       — Привет, Мирай, как проходит день?       — Что делает мой брат?       Укио горько улыбнулся. Без этого вопроса точно никак не обошлось бы.       — Он работает.       — Враньё. Ещё раз.       — Он правда работает, просто, не совсем на своей работе.       — Что он делает?       — Свою работу, что же ещё.       Мирай пристально смотрела, но так и не дождалась ответа.       Укио хотелось бы её чем-то задобрить, но характер девушки был более упрямый и тяжёлый. В любом случае, он не мог ей рассказать о делах её брата. Стоит разогреть интерес, как появляется вероятность побега. Она всегда так делала. Сколько Укио помнит, бегала за Цукасой и Геном по пятам, от чего всем приходилось тяжело. Сколько раз Цукасе приходилось прятать от неё данные о новой жертве Миши или как Ген её неделями к себе не пускал, чтобы она не лазила в тех вещах, что совсем не для молодых девушек.       К сожалению, несмотря на все предостережения, она пошла в полицию. Цукаса долго на неё злился и даже молча игнорировал целый месяц, но Мирай лишь обрадовалась, назвав этот месяц самым спокойным в её жизни.       Укио признал, что у неё скверный характер, это очевидно. Но он всегда помнил, что она не плохой человек.       Никогда им не была.       Изначально Укио хотел сидеть у себя дома с Мирай и тихо ждать, пока Цукаса со всем разберётся, Ген вернётся, а его вернут к работе.       Но Рюсуй почти шантажом его перевёз к себе. Самое ужасное, что он ещё Касеки подключил. Вот так, под натиском двух жестоких личностей, Укио оказался на кухне мэра и готовил три кофе. Один для себя, другой для Мирай и третий для Франсуа.       Рюсуй задерживался из-за работы.       — Тебе молока добавить?       — Нет.       Мирай сидела за кухонным островком и читала очередной криминальный роман. Как она сама рассказала, это помогает ей лучше учиться, в общем, вдохновляет.       Укио мог лишь позавидовать такой влюблённости в то, что ты делаешь. Не сказать, что он не любил свою работу, но это давно стало обыденностью. Хотя, конечно в моменты, когда попадалось серьёзное дело, как было с Ишигами, Укио переполняли эмоции. Хотя бы ради этого стоило работать в издательстве дальше. К тому же, сам рабочий коллектив был ему знаком и почти родным — это явно круче, чем джекпот.       — Мирай, не могла бы ты пойти и позвать Франсуа?       — Почему ты приготовил и для неё?       — Она заботится о нас, а я хочу как-то отблагодарить её, — неловко ответил Укио.       — Тогда было бы логично не отвлекать её в часы отдыха ради кофе.       — А… — Укио окаменел, уши загорелись.       Он ужасно смутился. Всё же Мирай сказала вполне правильную вещь.       Мирай смотрела на его растерянное лицо и прежде чем Укио успел что-то сказать, встала и вышла, бросив:       — Я спрошу её.       Укио тяжело вздохнул и потёр лицо. Стоило девушке выйти, как его плечи опустились, а глаза поблекли. Усталость и беспокойство слишком глубоко запечатались в его теле. С каждым днём, ему всё больше казалось, что он всё делает неправильно. Как бы ни старался.       Повернувшись обратно к заваренному кофе, он решил не слишком углубляться в эти мысли. Подобное состояние точно ничем не поможет.       Укио взял свою кружку и вдруг свет погас. От неожиданности рука дёрнулась и горячий кофе попал на кожу. Укио зашипел и окончательно выронил кружку, та с дребезгом разбилась.       — Чёрт! — в гостиной ещё более-менее было светло из-за высоких окон, пропускающих лунный свет.       Салфетки найти Укио никак не мог, да и волновало его больше не это.       — Мирай?!       Укио на ощупь вышел через кухню и полукрича звал девушек.       — Франсуа, вы в порядке?       Ответа так и не последовало.       Сзади что-то зашуршало. Укио напрягся, но не успел он обернуться, как ему крепко закрыли рот, лишив возможности что-либо сказать.       Страх сковал тело…

***

      Женщина, тяжело дыша и стараясь как можно тише шагать по красному от крови ковру, приблизилась к мужчине со спины и подняла нож. Её глаза горели яркими бликами, лицо скривилось в злобе и в ненависти.       Она закричала и опустила нож прямо в спину мужчине. Потом снова и снова и снова. Кровь залила всё её лицо, руки, одежду, но она продолжала бить.       Вдруг телевизор выключили.       — О ужас, почему ты это смотришь?!       Мама взяла Гена на руки и бросила пульт.       — Папа не выключил телевизор, — честно ответил Ген, уткнувшись в волосы матери.       Женщина лишь горестно вздохнула.       — Не смотри больше такое, это не для детей.       — Угу…       — Сразу как покушаешь, сделай свои уроки, понял? — спросила мама, пока убирала посуду.       На тыльной стороне её руки виднелся длинный порез, оставленный бутылкой пива, щека была плохо замазана пудрой в попытке скрыть синяк.       Но Ген всё равно видел. Ему казалось, что он смотрит прямо сквозь слой плохого макияжа и видит эти яркие фиолетовые следы.       Вчера ночью папа снова вернулся с мерзким запахом и качаясь из стороны в сторону. Мама сразу спрятала его в комнате и велела не вылезать. Она сама за ним придёт.       Она пришла за ним только утром.       Воскресный день радовал ярким солнцем, чьи лучи пробивались через окно и освещали стол и тарелку хлопьев перед ним. Ген ел медленно, прожёвывая каждые хлопья. Это походило на игру, в которой ни один кусочек не должен остаться целым. Ген жевал и спокойно наблюдал за тем, как мама готовит.       В какой-то момент ей позвонили, и она вышла ответить на звонок. Рядом с нарезанным перцем остался большой, кухонный нож. Края его блестели под солнцем, ручка манила своим абсолютно чёрным цветом.       В голове мелькнула сцена с девушкой, что с похожим ножом убила мужчину. Мужчину, что её пытал и избивал. Она была зла на него и не хотела, чтобы он её трогал. Наверное, только так она могла себе помочь. Больше никаких побоев, никаких порезов, никаких синяков.       Больше не надо прятаться в комнате и слушать крики.       Ген перестал жевать.       Отец спал на своём излюбленном месте — на кресле в гостиной. Занавески были задёрнуты, а телевизор показывал какую-то старую передачу.       Ген покрепче схватил нож и остановился. Он смотрел на своего всё ещё молодого, но ужасно грязного отца. Серая футболка с пятнами кофе и кетчупа, домашние трусы, небритое лицо и где-то в бороде застряла чипсина.       Он никогда не волновался о своём внешнем виде. Ген волновался, но не он. Ему было плевать, абсолютно на всё. Когда-то отец таким не был, Ген помнит, что он мог выглядеть хорошо и ярко улыбаться. Но это быстро пропало, исчезло, словно сон.       Ген уже верил, что когда-то видел совсем другого человека, а не своего отца.       Маленькая ладонь вспотела и заныла из-за громоздкого ножа в руке. Держать его становилось тяжелее.       Ген вздохнул. Его не волновало, что он может сделать что-то плохое, он просто напросто этого не понимал. Его волновало лишь то, куда ему стоит ударить.       Ударить и лишить мать этих уродливых синяков.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!