Часть 3 - Дым, который никто не тушит

Иногда дом напоминал часы без стрелок: казалось, что в нём застыли дни, но внутри — будто тикало что-то опасное, скрытое, неуловимое. Джейн всё чаще просыпалась по ночам — не от звуков, а от ощущения чьего-то взгляда. Она садилась на кровати, оглядывала комнату, прижимала к себе старого плюшевого мишку, которого никто не называл по имени. Порой ей казалось, что дом сам дышит, будто в стенах спрятано чьё-то тяжёлое сердце. Оно билось глухо, едва уловимо, но она чувствовала: в этом сердце копится зло, не выраженное словами, не высказанное в ссорах, — что-то, что нельзя было назвать. Джейн уже понимала — зло не кричит, оно копится. Оно накапливается в паузах между разговорами, в посудине, которую бросили мыть, в взгляде, который опустили на пол. Ссоры теперь вспыхивали, как искры от печки. Сестра жила, как будто весь мир был ей должен. Утром она ругалась с мамой, днём — с братом, вечером — с самой собой, глядя в зеркало. — Всё это зря, — говорила она. — Никому ты не нужна, если не красива, не молода, не успешна. Мама в ответ обвиняла её в лени, в невезении, в дурном характере. — Ты сама всё испортила! — кричала она, сжимая кулаки. А потом падала в кресло, открывала газету и тихо, почти беззвучно, начинала плакать. Джейн всё видела. Словно стояла внутри театра, где актёры уже забыли, кто они, и срослись со своими ролями. Однажды она спросила у сестры: — Почему ты злая? Та повернулась медленно, как будто из глубины воды, и тихо сказала: — Я не злая. Я сломанная. Брат, ещё недавно — звезда и философ — начал угасать. После школы он всё чаще сидел дома, говорил, что не видит смысла. Он вечно спорил с мамой о религии, с сестрой — о судьбе, а Джейн пытался учить философии, как будто искал в ней сам себе спасение. Но иногда он замирал у окна и шептал: — Люди — это ошибка. Нам бы всем не рождаться. Она не знала, что ответить. Тогда она просто кидалась в него подушкой и кричала: — Сам ты ошибка! Живи, пока можешь! И он улыбался. И на секунду в его глазах снова вспыхивал тот брат-астроном, который учил её различать Венеру и Юпитер. Мама работала много и тяжело. Она таскала пакеты, мыла полы, стирала руками. Но всё чаще бывала злой, усталой, изломанной. Иногда она обнимала Джейн и шептала: — Ты у меня самая умная. Ты спасёшь себя. Только не будь как мы. Но через час могла швырнуть книгу, разораться, в слезах уйти в комнату, хлопнув дверью. Мама была как костёр, который никто не раздувает — он ещё горит, но уже сам себе угроза. Но даже в этом доме была любовь. По-своему — грубая, уставшая, изломанная, но настоящая. Джейн это чувствовала. В маминых руганях, в отцовской тишине, в сестриных заклинаниях и даже в братиных проклятиях мира — всё это было попыткой выжить, прикасаясь друг к другу хоть как-то. И всё же — было что-то ещё. В некоторые дни ей казалось, что она не просто ребёнок, а чья-то миссия. Что её сюда поместили — в эту семью, в этот город, в этот век — с задачей, которую она ещё не поняла. Иногда, смотря в зеркало, она ловила себя на мысли: — Я не похожа ни на кого из них. Почему? В один из августовских дней всё было вывернуто наизнанку — словно дом болел и проходил операцию. Вещи стояли в коридоре, как пациенты в очереди. Мебель скрипела, будто от старости, стены звенели сырой извёсткой. Воздух был плотным, почти осязаемым — пахло мелом, водой и чем-то ещё… чем-то, чего не было видно, но что находилось повсюду, как дыхание невидимого. Когда дошла очередь до самой дальней комнаты, где обычно спали брат с отцом, в ней осталась только железная кровать с провисшей сеткой. Все ушли — кто пить чай, кто отдохнуть, кто продолжать работу в другой части дома. Джейн вошла последней. Комната светилась — слишком бело, слишком тихо. Даже воздух там был другой, как в закрытом ящике. Она присела на голую сетку, поджав ноги, и огляделась. И вдруг — началось. Словно из воздуха начали проступать кирпичи. Один за другим, без звука, они вырастали из пустоты, встраиваясь в дверной проём. Раствор ложился сам, будто наносимый невидимой рукой, белёсая побелка ползла следом, замазывая всё — как молчание замазывает правду. Джейн не вскрикнула. Не испугалась. Не пошевелилась. Она только смотрела, как вход исчезает. Как если бы её добровольно запирали внутри тайны, предназначенной только ей. Она подумала: "Вот так выглядит переход в другой мир. Без грома. Без предупреждения. Просто — щелчок. И ты уже по другую сторону." И тогда что-то в ней... успокоилось. Она улеглась на сетку, не закрывая глаз, глядя в белую тишину. Заснула. Когда проснулась — вход снова был открыт. Ни кирпичей, ни побелки. Только пыль в воздухе и шорох из коридора. Она встала, ощупала косяк — всё было как прежде. Но в голове уже навсегда осталась картина закрытого входа, будто в прошлую жизнь, которую ей ещё только предстояло прожить. Прошло несколько лет, прежде чем тот проход действительно заложили мебелью и закрасили. А ещё спустя годы — снова открыли. …И тогда Джейн, стоя в этом же дверном проёме, вдруг поняла: она помнила то, что ещё не происходило. Как если бы её душа жила вне времени — наблюдая жизнь, как тень за стеклом: то догоняя, то обгоняя, то сливаясь с телом, то теряясь в снах. Сначала она пыталась забыть — как забывают дурной сон. Но знание, однажды проросшее в сознании, уже нельзя вырвать с корнем. Оно разрастается — молча, без разрешения, как сорняк в заброшенном саду. Она стала ловить эти воспоминания о будущем всё чаще. То во сне, то в отблеске зеркала, то в звуке капающей воды… А потом — в глазах людей. Она знала, что скажут. Знала, когда уйдут. И даже — кто больше не вернётся. Это пугало. Но больше — одиночество того, кто знает. Рядом жили люди, занятые скандалами, готовкой, расчёсками, тетрадками, счетами за свет — а она жила между строками реальности, как примечание на полях чужой книги. И если в детстве это казалось волшебством, то теперь — становилось проклятием. И всё же, где-то внутри, очень глубоко, Джейн чувствовала: этот дар — не случайность. И не болезнь. Это — знак. А значит, будет что-то, ради чего она появилась в этом мире. И то, что ей ещё предстоит увидеть, — уже ждёт её, смотрит сквозь кирпичи, и белеет побелкой судьбы.