Часть 4 - Уличные законы

С самого раннего детства Джейн ощущала, что за пределами их дома, где царили привычный беспорядок, скандалы и книги отца, начинается иной, гораздо более суровый и холодный мир — мир улицы. Там на неё смотрели иначе. Там её не ждали. Там никто не рассказывал сказок на ночь и не тянул санки в январскую стужу — улица встречала её взглядом чужим, оценивающим, порой насмешливым, словно ожидая, что она подтвердит свои отличия: иное происхождение, иное поведение, иную речь. Соседские девочки, с аккуратно заплетёнными косами, в новых платьицах с вышивкой, говорили тише, смеялись звонче, ходили ровно, и, казалось, даже воздух вокруг них был чище. Их матери работали в офисах, носили пальто с запахом духов, отцы приезжали на автомобилях и говорили по мобильным телефонам, которые казались тогда предметами из будущего. Дома их были наполнены светом, на столах стояли вазы с фруктами, на стенах висели семейные фотографии в рамах. В этом мире Джейн казалась случайной, лишней, грубой, неотёсанной. Она пыталась влиться в их круг. Вначале робко, с замиранием сердца подходя во время игр, поджидая взгляда, который бы означал: "да, играй с нами". Она приносила конфеты, книги, игрушки, рассказывала смешные истории, старалась быть полезной. Но чем больше она старалась, тем настороженнее становились их взгляды, тем чаще звучали шепотки за спиной. И наконец, однажды летом, произошло то, что навсегда изменило её представление о справедливости. Был жаркий день. В воздухе висел запах асфальта, пыли и цветущих деревьев. Джейн стояла чуть поодаль, наблюдая, как девочки перекладывают из ведёрка в ведёрко сухую траву, изображая игру в "семью". Она шагнула ближе, сказав что-то доброжелательное и вдруг почувствовала, как кто-то толкнул её в спину, а затем с криком "вон отсюда, грязнуля!' на неё посыпались комья травы, земли, кто-то дёрнул её за платье, кто-то со смехом вырвал из волос заколку. Джейн не закричала, не заплакала. Она просто посмотрела на них: на эти чистенькие лица, перекошенные от веселья, на гладкие щёки и ленты в волосах, и почувствовала нечто новое, непривычное, тяжёлое. Это была не обида — обида требует слёз. Это было чувство глубокой несправедливости, соединённой с отрезвляющим осознанием: никто её не защитит. Ни мать, ни отец, ни брат, ни сама улица. Только она. Она ушла в тень старой ивы — дерева, что росло в дальнем углу двора, где земля была особенно мягкой, а листья, казалось, шептали что-то на древнем, забытом языке. Там, сидя на камне под деревом, она долго молчала, наблюдая за ветками. Затем, вспомнив эпизод из сериала, который недавно смотрела: там девочку секли розгами по спине за ненадлежащее поведение. И тогда Джейн сорвала длинную, гибкую ветку, тщательно очистила её от листьев и, не торопясь, вернулась. Одна из девочек стояла спиной, смеясь над чем-то. Джейн подошла тихо, и прежде чем кто-либо успел обернуться, хлестнула веткой её по спине. Та вскрикнула и расплакалась. Джейн убежала, но не из страха, а потому что знала: теперь справедливость восстановлена. Пусть не окончательно, пусть детским и немного жестоким способом, но ей удалось дать отпор. Вечером мать той девочки, громко возмущаясь, пришла к ним домой, требуя объяснений. Джейн, стоя у входа с прямой спиной и тихим голосом, сказала: — Я всего лишь дала сдачу. Они издевались надо мной. После этого случая отношение к ней изменилось. Её не стали боготворить, но с ней стали считаться. Уважение пришло не сразу, но прочно укоренилось. Она поняла, что на улице действуют те же законы, что и в природе: если ты не хищник — ты добыча. Постепенно Джейн начала управлять ситуацией. Когда мальчики обижали её подруг, она шла к их родителям и рассказывала, что видела - и те получали выговор. Когда кто-то пытался над ней посмеяться, она в ответ подбирала такие слова, от которых обидчик терял дар речи. Она начала рассказывать необычные истории, приносить редкие книжки, быть интересной. На дни рождения дарила такие подарки, которые оставляли впечатление, и это не было хвастовством — это было продуманным вложением в свою репутацию. Она научилась видеть слабости и желания других детей, и использовать это не во зло, а для баланса. Так Джейн научилась манипулировать... В шесть лет в её жизни появился мальчик по имени Роуэн. Он был на год старше, учился в первом классе, и обладал каким-то странным спокойствием, которое тревожило её сердце. В его присутствии она ощущала лёгкость и одновременно неуверенность. Он редко говорил, но в каждом его взгляде Джейн чувствовала, что он замечает больше, чем показывает. У Роуэна был друг — мальчик по имени Винс. Его Джейн не любила с самого начала: в его поведении сквозила насмешка, в словах — ранняя испорченность, в глазах — та дерзость, которая не прощает стыда. Как-то раз, играя в дурацкую игру, они предложили наказание для проигравшего: снять штаны. Джейн проиграла. И хотя всё в ней протестовало, она подчинилась. Сделала, как велено, но в этот момент, стоя с поникшей головой, она ощутила не просто унижение — она почувствовала, как нарушено нечто сакральное. Той ночью она долго не могла заснуть. В груди горело ощущение вины, но не за то, что произошло, а за то, что она не смогла предотвратить это. Ей было невыносимо стыдно. И в то же время горько оттого, что Роуэн, её Роуэн, не заступился. Винс стал для неё символом пошлости, поверхностного ума и грубости. Но Роуэн остался в её сердце, как тихий огонь, который согревает, но которому уже нельзя полностью довериться. С этого момента Джейн приняла ещё одно правило: даже любовь не даёт права вторгаться в душу другого. Даже самые светлые чувства не могут оправдать издевательста. И если кто-то когда-либо снова попробует пересечь ту границу, где она кончается и начинается её честь — он будет изгнан из её мира без пощады...