Вернутся к фанфику

I. Глава 18. Когда жизнь дает тебе лимоны, постарайся не подавиться косточкой

28 августа 2026, 13:58

Даже вода спит, но враг не смыкает очей.

      Карла       Мы сидим возле телевизора, ожидая объявления баллов. Арла нервно заламывает пальцы. Ее лицо такое белое, что кажется, будто она вот-вот упадет в обморок. Логан приобнимает ее за плечи, и она теряется на фоне его внушительной фигуры. Почувствовав себя в безопасности, расслабляется. А я думаю, что ему стоит держаться от нее подальше. У него есть шанс победить, но она — камень на шее. Целый валун, с которым далеко не поплывешь. Арла почти половину жизни провела скрючившись на фабрике, и она такая пугливая и нервная, что вздрагивает и застывает от любого слишком громкого звука. Логан же разгружал коробки на складах и был в ремонтной бригаде. Сильный, ловкий. Он даже чем-то похож на Люка, но не такой тупой. Вообще не тупой, я бы сказала, но не скажу даже в мыслях, чтобы не зазнавался. У него есть шансы, и я действительно хочу, чтобы он победил. Просто потому… не знаю. Просто хочу. И дело не в пари с Финником, не в какой-то менторской гордости или азарте. Есть что-то другое. Мерзко человечное, что я не собираюсь признавать. Цезарь уже объявляет баллы. Я не вслушиваюсь в имена, обращая внимание только на цифры. Парень из Четвертого получил девять, а девчонка — семь. Не так-то уж и круто для профи. Никто пока не переплюнул Второй с их двумя десятками. И вот наконец дело доходит до нас. Логану ставят десять. А Арле — пять. Я смотрю на своего трибута, приподняв бровь. Десять! Это круче, чем у ребят Финника. — Чем ты их так впечатлил? — спрашиваю я, сдерживая желание встряхнуть его, чтобы он перестал корчить равнодушную мину. Этот парень вообще невосприимчивый! Не хочет помогать нам помочь ему. Губы у него всегда поджаты так, как будто он с трудом сдерживает смех. И глаза блестят с дурацким упрямством. — Они просто не такие искушенные, как думают. — Ну да, всего семьдесят лет смотрят на скот из дистриктов, — фыркаю я. Вуф качает головой в ответ на мое недовольство и хвалит ребят. Прекрасно. Теперь я плохой миротворец, а он — хороший. Он начинает говорить о важности завтрашнего интервью, а я думаю, что важно, чтобы кто-то из наших победил и Восьмой целый год ел нормальную еду. А если с питанием все будет в порядке целых два года, включая мой, то есть вероятность, что следующие трибуты будут крепче и победят. И уж конечно я не собираюсь проигрывать спор с Финником. С чего это я ему хоть в чем-то уступлю? — Так что завтра мы хорошо подготовимся, а пока вам надо выспаться. Вы молодцы. Ну, я пропустила все, что сказал Вуф. Значит, ничего важного. Они уходят, и я тоже собираюсь встать, но Вуф удерживает меня, по-отечески похлопывает по руке. Я вздыхаю, уже предполагая, к чему все идет. Хочет нотации мне прочитать. Я гадаю, чем заслужила. — Карла, послушай… Ты очень давишь. Я знаю, тебе их жаль… — Жаль? Их? Кого их? Мне не жаль, я просто хочу, чтобы Логан победил. У Арлы нет шансов, а значит, не стоит тратить на нее ресурсы. Это естественный отбор. Да, звучит грубо. Но мы тут не в обществе сестер милосердия. Кажется, Вуф читает мои мысли по моему лицу, потому что поджимает губы и отводит взгляд. Он не то чтобы осуждает… Может, молится за спасение моей души. — Не нужно давить, Карла, — возвращается он к своей линии через несколько минут, которые тянулись очень долго. — Ты делаешь им хуже, они чувствуют груз твоих ожиданий, ощущают ответственность перед тобой. Игры — это не просто сила и удача. — А что тогда? — Это проверка. Способен ли ты сломать себя, способен ли измениться, подстроиться. Человек может победить только в случае, если он готов переступить черту, которую мы называем моралью. Иррациональное недовольство вспыхивает в груди. Почему-то мне кажется, что в его словах сквозит упрек. Он не смотрит мне в глаза, как будто слишком погружен в свои мысли. И я решаю выдернуть его. — И что за той чертой? — Победа. Выживание. И пропасть, в которую шагаешь, теряя свой человеческий облик. Вот только это вынужденная мера. Нас заставляют сражаться, и отказаться — не значит выиграть. Это проигрыш, уступка другим трибутам и Капитолию. — Мне все ясно, Вуф, — говорю я, хотя мне совсем не ясно. Я не понимаю его. И я не хочу пытаться понять. На мгновение меня затапливает ужасное чувство. Словно я в замкнутом пространстве без выхода и воздуха. Внезапная паника поднимается из низа живота к горлу, лишая возможности дышать. Я встаю и уношусь из апартаментов. Врезаюсь в перила и делаю несколько рваных вдохов и выдохов. Что это было? Руки похолодели и дрожат, липкая слабость прокатывается от головы до пальцев на ногах. Но вот я снова нормально дышу. Убираю прилипшие ко лбу волосы. Когда сердцебиение приходит в норму, я отталкиваюсь от перил и предпочитаю не думать о причинах такого странного состояния. Я спускаюсь по лестнице на несколько этажей, потом еще, пока не оказываюсь в холле. Сейчас здесь практически никого. Я иду вдоль стены, не имея конкретной цели. Все равно куда-нибудь приду, так какая разница? Вообще-то во время Игр бродить где попало не положено. Вроде бы. Но, если честно, у меня на это все положен большой и крепкий болт. Странное смятение уходит из души, словно и не было его там. Теперь меня просто тянет куда-то вперед, на месте стоять не хочется. За окном у капитолийцев какая-то вечеринка. Это понятно по яркому свету прожекторов, столбом взлетающему в темное небо. По гулу музыки и по дрожи в полу. Хотя, может, последнее вызвано землетрясением, которое вот-вот уничтожит Капитолий. Ох, что-то я замечталась. Да и к тому же я и сама сейчас в Капитолии. Ему лучше пасть, когда меня не будет в городе. Я-то ему компанию составлять не собираюсь.       Я спускаюсь на первый этаж. В холле светло, несколько человек в ярких нарядах выходят через крутящиеся двери на улицу. Не слишком раздумывая, я выбираю случайное направление и ныряю в коридор, иду мимо картин, на одной из которых изображен человек в окружении маленьких черепах. В воздухе явственно ощущается аромат ванильного ароматизатора, который добавляют в воду перед мытьем полов. Запах приятный, расслабляющий и пробуждающий чувство голода — все это на руку кофейне и ресторану. По лестнице я спускаюсь на минус первый этаж, куда забредаю довольно редко. Здесь устроены развлечения для капитолийцев. Игровая комната, спа, кинотеатр и ночной бар. Допуск сюда имеют только те, кто снял номера-люкс, и те, кто оплатил дополнительные услуги и получил ключ-карту. Даже среди богатых капитолийцев есть своя иерархия. Дверь в игровую приоткрыта, и я заглядываю в щель. Пять молодых капитолийцев сгрудились вокруг высокого стола с гладкой поверхностью. Двое из них гоняют по столу плоскую шайбу, и, когда она залетает в «ворота», пропустивший ее пьет зеленый шот. Судя по количеству пустых шотов и по неловким движениям игроков, все они уже сильно пьяные. Качнувшись вперед, я задеваю дверь, и она открывается. Да чтоб ее… Она ударяется ручкой о стену, и я поджимаю губы. Спасибо. Спасибо всем. Особенно спасибо моей жизни за то, что она так добра ко мне даже в мелочах. Надеюсь, они меня не заметили, потому что я не хочу, чтобы мне прилетело за то, что я хожу там, где ходить не нужно. Все головы разом поворачиваются ко мне. — Привет, детка… — неловко мычит один из парней. Детка? Серьезно? — Ну привет, — отвечаю я, изучающе рассматривая их. Повисает неловкая пауза, а потом один из них машет мне рукой. — Ты с нами? Джоссфиллу как раз не хватает партнера. Как тебя зовут? От последнего вопроса я невольно улыбаюсь. Они меня не узнали, да и судя по их виду им в общем все равно, скорее досадно, что их прервали. — Жанна-Мари Д’Аркюри, — сочиняю я и глазом не моргнув. От переживаний теперь уж точно не осталось и следа, зато в крови закипает странная веселость, смешанная с азартом. Голодные Игры теперь не такие уж и значимые на фоне возможности нырнуть поглубже в мир богачей. К тому же мне не помешают знакомства. А вот придуманное имя может слегка помешать, но это только при условии, что наутро они его вспомнят. А в этом я правда сомневаюсь. Быстро выяснив их имена, я узнала, что они из богатых, но не таких уж значимых семей. От этой мысли я едва не рассмеялась. Прошел всего год, а я уже так ловко сортирую капитолийцев. У меня определенно есть талант. Разговор не слишком-то складывался. Они шутливо дрались, сыпали ругательствами и пили, пока я училась играть в аэрохоккей. Оказалось, что это не так уж сложно, особенно с учетом того, что я была единственной трезвой. Когда эта игра им надоела, они перешли к игровым автоматам и приставке. Я наблюдала за тем, как они бьют крыс по головам пластиковым молотком, как по экрану бежит человек, размахивающий мечом, а пальцы Кова при этом быстро нажимают кнопки на пульте. Их жизнь такая ровная, что они находят время на игры, чтобы немного развлечься. Они тратят на это деньги, потому что им не нужно думать о выживании, о бесконечных часах работы, зарплату с которой придется разделить на оплату еды и квартиры, а все остальное — уже излишки, привилегия. Зависть поднимается в душе. Я хочу этого. Хочу быть свободной, хочу тратить время на ерунду, хочу жить без забот. Почему они заслуживают этого, а я — нет? Я быстро учусь всему, что умеют они. В общем-то в том, чтобы играть, нет ничего сложного. Но все же я здесь гостья, и эта жизнь — не моя. Я пробралась в нее, как вор, и теперь пытаюсь поглотить как можно больше. И все это заканчивается, когда Норт оступается, летит на пол и вырубается, погрузившись в пьяный сон. Ключ-карта выпадает из его кармана и отлетает под аппарат для авиасимуляции. — Э, дружище! — Джоссфилл со смехом хлопает его по щекам. Я же незаметно подбираю карту с пола, и прячу в кармане, прежде чем бесшумно уйти.       Я поднимаюсь в апартаменты, когда уже светает. Сна ни в одном глазу, но я знаю, что поспать стоит. Следующие ночи будут тяжелыми. Плотно задернув шторы, я закрываю глаза, но под веками кружатся огни игровых автоматов, мигание неоновых вывесок и блеск пустых шотов. Сознание спутывается, погружается в состояние лихорадки. Мысли мечутся в разводах багрового и смехе, превращающемся в плач. Я вздрагиваю и подскакиваю, когда Мирая стучит в дверь, требуя собираться. В горло словно напихали песка, а в голове пульсирует боль. Тело слабое, непослушное. Приходится приложить усилие, чтобы поднять его с кровати. И все-таки я добираюсь до ванны, а потом и до шкафа. Одевшись и причесавшись, плетусь в столовую. Ничего и никого не замечаю, движимая мечтами о кофе. Терпкий горький вкус заставляет меня поморщиться, но в то же время — немного взбодриться. — Веселая ночь? — Мирая презрительно кривится. В общем-то это ее обычное выражение лица. — Как сказать, — пожимаю я плечами и кладу на тарелку блины с карамелью. Мой взгляд сканирует стол до тех пор, пока на тарелке не остается места. К блинам добавляются круассаны, бекон, брускетта, кекс с малиной, пудинг с бананом, тарталетка с розовым джемом и медовый рулет. — И как ты с таким аппетитом не превратилась за год в бочку? — хмыкает Логан, садясь рядом. — Много лет вынужденной диеты и ежедневные тренировки, — невозмутимо отзываюсь я, отправляя в рот ломтик бекона. Иногда мне кажется, что чувство голода не победить. Оно всегда со мной. Утихает на мгновение, потом вспыхивает снова вместе со страхом, оставшимся со времен, когда с деньгами было совсем плохо и мы ели в лучшем случае раз в день. Но это все позади, теперь у меня есть намного больше, чем когда-либо. — Вам тоже нужно больше есть, — заявляю я и придвигаю несколько блюд, накрытых серебристыми крышками. — Стоит все попробовать. — Все — это слишком много, — смущенно возражает Арла, теребя край скатерти. — Сегодня ничто не может быть «слишком». Ее щеки бледнеют, а Логан, цокнув, хватает куриную ножку, поджаренную до хрустящей корочки. Мирая недовольно поджимает губы, когда он начинает есть без вилки и ножа. Сама-то она уже пять минут распиливает блинчик. Махнув на них рукой, я сосредотачиваюсь на собственной еде.       После завтрака Мирая читает лекцию о том, как надо вести себя на интервью. Сидеть с прямой спиной, улыбаться, отвечать на вопросы быстро и по-умному. Последнее слово она произносит так, что становится понятно: в наличии ума у всех присутствующих она сильно сомневается. — И держите спину прямо. Ради всего святого! Особенно ты, — она указывает пальцем с длинным острым ногтем на Арлу. Девчонка идет красными пятнами и не расправляет плечи, а наоборот — только сильнее сутулится. — Кто первый? Я поворачиваюсь на голос Дженты. Ее волосы заплетены в мелкие косички и собраны в хвост, а на лице красуется ослепительная улыбка. Арла сжимается и хватает Логана за локоть. Он кивает. — Я первый. Я подавляю вздох. Раз его заберут стилисты, значит, мне придется общаться с Арлой. Вуф качает головой, словно прочитав мои мысли, и я закатываю глаза.       Когда мы идем в гостиную, Вуф удерживает меня за плечо и говорит посидеть молча в сторонке, пока он придумает стратегию. Его лицо выражает серьезное недовольство, и я решаю не спорить. Достав блокнот и карандаш, забираюсь на подоконник. В голове пусто, и я бесцельно вожу карандашом по бумаге, пока линии не складываются в очертания девушки, покачивающейся на волнах. Ее лицо размыто, волосы расплылись по воде, и я вздыхаю от острого чувства тоски. По маме, по Моне и по кому-то неизвестному. Вуф говорит о том, что не нужно вытаскивать из себя то, чего в тебе нет, потому что фальш — главный враг успеха. — Просто отвечай на вопросы и не бойся. И старайся смотреть немного левее, не поворачивай голову в центр, прожектор будет бить прямо в глаза. От этого света многие и впадают в ступор. Арла кивает, нервно заламывая пальцы. Ее губы дрожат, и она делает над собой явное усилие, чтобы не расплакаться. — Чего ты расклеилась? — спрашиваю я. Выходит грубовато. — Я не хочу… — ее голос срывается. — Ничего, это… Все нормально. Она теребит пальцы еще отчаяннее. Вокруг ногтя на указательном пальце проступает кровь. — Прекрати, — бросаю я с неожиданной злостью. — Хватит! Раздражение шипящей волной проходит по телу, обжигая изнутри. Арла вздрагивает, прячет руки за спину. — Извини. Это короткое слово бьет током. Я опускаю глаза и раздраженно вожу карандашом по листку, закрашивая рисунок. — Давай просто попробуем разыграть интервью, чтобы ты подготовилась, — предлагает Вуф, явно встревоженный. Арла кивает. Она отвечает неохотно и сухо. В каждом ее ответе есть какой-то подтекст, и я невольно пытаюсь уловить его, но в то же время не хочу ее слушать. В конце концов Вуф отпускает ее. — Что с тобой происходит? Я упрямо молчу. Вуф не настаивает. Мрачные мысли утягивают меня в свою пучину, и я игнорирую приход Логана. Отворачиваюсь к окну. День сегодня ясный, раскаленно-сияющий. Золотые лучи пробиваются через болезненную голубизну неба. Чьи-то теплые пальцы щипают меня за щеку. Зашипев, я отталкиваю чужую руку. — Что за сумрачный вид? Логан прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Я фыркаю, но не отвечаю. Бесполезно. Я проиграла. Он не станет бороться, Арла — тоже. — Боишься? — Что? — от удивления ко мне даже дар речи возвращается. — Боишься, что кто-то узнает, что у тебя есть сердце? — Оно у всех есть. Кровь качает, стучит, все дела. — Точно. Я и забыл, что ты у нас медицинский работник. Он присаживается рядом и вдруг выхватывает блокнот из моих рук. Его взгляд останавливается на последнем рисунке. — Отдай! Я вырываю у него блокнот и со злостью закрываю его. Вскакиваю на ноги. — Было красиво. Зачем ты его закрасила? — Не твое дело. Думай об интервью. — Слушай, Карла, жизнь — это не только борьба за выживание. Это вообще не только борьба. Я поправляю волосы и смотрю в честные глаза Логана. — Я такой жизни не знаю. Увидимся. Я ухожу стремительно, стараясь оставить за спиной все то, что мне несвойственно.       В комнате я прихожу в себя и открываю шкаф. Одежда может многое сказать о человеке. Как и макияж или прическа. Цвет, качество ткани, количество застегнутых или расстегнутых пуговиц — все это сообщение. Не нужно знать имени или профессии, достаточно взглянуть на рубашку и ботинки. Раньше на мне был серый комбинезон, потом — белый халат, затем — туника трибута. А сейчас я надеваю черный облегающий комбинезон с золотым поясом-цепочкой. Лакированные туфли на толстом каблуке делают меня на три дюйма выше. Волосы закалываю крабиком в виде паука и подвожу глаза черным карандашом. Несколько прядок небрежно падают на лоб, и я сдуваю их, чтобы не лезли в глаза. Подумав, подкрашиваю губы бордовой помадой. С таким темным макияжем кожа кажется еще более бледной, а впалые щеки и глаза придают мрачный, устало-злобный вид. Отлично. Теперь, когда со сборами покончено, я неловко покачиваюсь на месте, не зная, чем заняться. Можно было бы выйти, подождать в гостиной, но вместо этого я поворачиваюсь и иду к телефону. Рука в нерешительности замирает над трубкой. Цокнув, хватаю ее и подношу к уху, прокручиваю колесико. Проходит не больше пары секунд, как в трубке раздается голос: — Привет. У тебя все хорошо? — Даже не спросишь, кто это? — Зачем? Кто, кроме тебя, может мне звонить? — усмехается Мона. Я слышу тихий шорох и представляю, как она устраивается на полу, прижимается спиной к стене. — Рада, что ты дома, — честно говорю я. Даже не думала, что так сильно по ней скучала. — Пришла минуту назад. Ты выбрала удачный момент для звонка. Так как дела? Я задумчиво постукиваю пальцем по пластику трубки. Мысли путаются, и я вздыхаю. — Я боюсь, что мы проиграем. Кажется, соперники сильные. Ответ осторожный, по телефону слишком болтать не следует, особенно об Играх. — Может, проиграете, если не повезет. Но ты сделаешь все, что в твоих силах, я знаю. Позаботься о них, им нужна твоя поддержка. Позаботиться. Я поджимаю губы. Сразу как-то вспоминается недовольство Вуфа. Наверное, менторство — не моя сильная сторона, что-то вот не складывается. — Да, — киваю я. — А ты сама как? — Ничего, долгая была смена. Зато сейчас разморожу блины с малиной. Весь день о них думала. Я фыркаю. Мне хочется рассказать ей обо всем. О Логане, об Арле, о Финнике, об игровых автоматах, о пудинге. Хочется спросить о больнице, поговорить о чем-нибудь глупом. Но я молчу. Потом тихо говорю: — Приятного аппетита, Мона. — Удачи, Карла. Все несказанное повисает между нами. Еще несколько мгновений я прижимаю трубку к уху и знаю, что Мона делает то же самое. Потом встаю и кладу ее на рычаг. По крайней мере, теперь после смены она может есть сладкие блины.       Коротко пожелав своим удачи, я иду в зрительный зал. Сцена пока темная, люди рассаживаются и активно обсуждают предстоящее шоу, последние сплетни и свои повседневные дела. Я замечаю Финника в первом ряду, какая-то красноволосая капитолийка продвигается к свободному месту рядом с ним. Проскользнув мимо нее, я плюхаюсь на сиденье. — Это мое место, — заявляет она, возмущенно подняв брови. — Оно пустовало. А свято место пусто не бывает. Всего хорошего, — отвечаю я, помахав рукой. — Кем ты себя возомнила? — Победительницей. Пробормотав какое-то проклятие, она проходит вперед. Прищурившись, я смотрю на Финника. Он поджимает губы, сдерживая смех. — Да к тебе очередь стоит. У женщин нет вкуса. — Поэтому ты сидишь здесь? — Я спасаю их от нравственного падения. Он хмыкает и согласно кивает. Его костюм сидит на нем идеально. Дорогая ткань обтягивает крепкие широкие плечи, от рубашки пахнет терпким сладковатым парфюмом. От улыбки на его щеках появляются ямочки. — Любуешься? — спрашивает он, подавшись ко мне. — Мечтай. — Хочешь, чтобы я мечтал о тебе? Я складываю руки на груди и окидываю его внимательным взглядом. — А у тебя есть варианты получше? — Боюсь, ты будешь ревновать, если я отвечу. Я отвешиваю ему легкий подзатыльник, чтобы не зазнавался. В это время мимо нас проходят другие менторы. Эна шагает с прямой спиной и гордо поднятым подбородком. Она всегда словно сияет, и это сияние околдовывает окружающих. Нас она едва замечает, холодная, как снег. Мэгз садится рядом с Вуфом через несколько сидений от нас. Хеймитч болтает с Рубакой, который машет нам рукой. — Воркуете, голубки? — спрашивает он. — Нам места не придержали? — И за свои пришлось драться, — говорю я, слегка приукрасив действительность. — О, так мы пропустили шоу? — Главное шоу впереди, — отзывается Финник. Рубака важно кивает, потом вытаскивает из кармана флягу и делает глоток, протягивает Финнику. Он отрицательно качает головой, и Рубака хлопает его по плечу. — Зря, парень. Пей, пока молодой. Потом печень начнет барахлить, будет поздно. Он отдает фляжку Хеймитчу, тот не отказывается, хотя вид у него рассеянный, как будто мыслями он где-то далеко. — А мне не предложишь? — интересуюсь я. — Прости, это не для леди. — Леди среди нас нет. Усмехнувшись, Рубака наклоняется и чмокает меня в лоб, потом взъерошивает мне волосы. Отпихнув его, вытираю рукавом лицо. — Не злись, динго, — смеется он, прежде чем уйти. — Динго? — шиплю я, переделывая прическу. — Это дикая собака. В Панеме они теперь не так часто встречаются, — с видом знатока поясняет Финник. — И я похожа на псину? Он наклоняет голову, делая вид, что внимательно рассматривает меня. А может, и не делает вид, а в самом деле раздумывает над ответом. Я собираюсь сказать что-нибудь язвительное, но свет в зале гаснет, а через несколько мгновений включаются фанфары, и Цезарь, в сиянии прожекторов, поворачивается к зрителям. — Дамы и господа! Рад приветствовать вас на нашем ежегодном и самом ожидаемом шоу! Вы готовы? Я не слышу! Рев толпы напоминает рык переродков. Пестрые люди в темном зале беснуются, как звери. — Вот теперь я вижу: вы действительно ждали! Тогда не буду тянуть время. Не хочу, чтобы вы начали кидать в меня помидоры, ведь на мне новый костюм. Это намек. Неужели никто не скажет, как хорошо я выгляжу? Зал взрывается аплодисментами. — Итак, давайте НАЧНЕМ! Дистрикт Один! Рамона Вулез! Девчонка лет семнадцати выходит на сцену в длинном облегающем платье телесного цвета. Вышитые на ткани бриллианты сверкают. Я открываю рот от изумления. Оттенок подобран так, что сливается цветом кожи девушки, и кажется, что, кроме бриллиантов, на ней ничего и нет. Финник стискивает пальцами подлокотник, и я слышу жалобный скрип дерева. — О! Рамона! Бог мой, я даже дар речи потерял. Я планировал сиять сегодня, но ты меня просто затмила. Рамона хихикает, игриво поправляет волосы. Все три минуты Цезарь спрашивает ее о том, есть ли у нее парень, чем она любит заниматься дома, пойдет ли она с ним на свидание, если победит. Он даже протягивает руку, чтобы коснуться бриллиантов у нее на плече. Как будто рассматривает красивую куклу и думает, стоит ли купить. Ей будет легко найти спонсоров. Но спонсоры — это еще не залог победы. — Дистрикт Один! Вернис Лиссе! Парень оттуда уже не так хорош собой. Он высокий и узкий, как жердь, но с крупными ладонями и тяжелой челюстью. — Так ты не сомневаешься в своей победе? — Я вернусь. Я готовился к этому всю жизнь. Подмигнув, он поднимает взгляд в камеру и угрожающе проводит пальцами по горлу, вызывая восторг у публики. — Дистрикт Два! Дакота Мейер. Девчонка из Второго ведет себя нагло и агрессивно, все ее движения так и говорят: «Не терпится пролить кровь». — Я могу выпотрошить любого. Выбери любимчика, Цезарь, к следующей нашей встрече я сделаю для тебя перчатки из его кожи. Когда она уходит, Цезарь объявляет следующего: — Второй Дистрикт. Аксель Пэрр. Он приземистый и широкоплечий. Молчаливый, но в его взгляде читается угроза. Он похож на гризли, и мне абсолютно не нравится. — Дистрикт Три. Джесси Паркер. Рыжая девчонка кажется совсем маленькой, и я задумываюсь над тем, сколько ей лет. — Смекалка зачастую важнее грубой силы. Что правда, то правда. Но не в том случае, когда гризли из Второго бежит за тобой с мачете. Ее сородич щуплый и слишком подвижный. Он все твердит про ум, и я перестаю слушать. — Дистрикт Четыре! Энни Креста! Энни выходит в нежно-голубом платье. Оно тонкое, с глубоким вырезом. Его цвет контрастирует с огненно-рыжими локонами, ниспадающими до середины спины. Финник резко выпрямляется на своем месте, выглядит он так, как будто ему больно находиться здесь. И как будто ему очень хочется наброситься на кого-нибудь. — Энни, ты просто ангел, — говорит Цезарь. — Расскажи нам, чем ты занималась в Четвертом? — Я ныряльщица. Ныряю за моллюсками и жемчугом. — Это очень интересно. Много жемчужин ты нашла? — Достаточно, — улыбается Энни. — Каждая жемчужина, как и каждый человек, уникальна. Не бывает одинаковых жемчужин. А знаешь, как можно проверить, настоящий жемчуг или подделка? Цезарь разводит руки в стороны, словно желая поймать ответ. — Нужно потереть жемчужину о зубы. Настоящий жемчуг шероховатый, а поддельный — гладкий, потому что только фальшивка может быть идеальной, у всего настоящего есть изъяны. Голос Энни тихий, но уверенный. Финник расслабляется, улыбается ей. — И какие изъяны у тебя, Энни? — интересуется Цезарь. — У меня их достаточно. Но самый главный — я не люблю рыбу. — В Четвертом это преступление? — Хуже этого только неумение вязать узлы. И морская болезнь.       За Энни идет Титус. Имена предыдущих я успела забыть, но, думаю, будет правильно запомнить Энни и Титуса. Все-таки стоит знать имена тех, на кого споришь. Титус шутит над цветом волос Цезаря, ворчит, что на столе слишком мало рыбы, а из крана течет пресная вода. Я почти не вслушиваюсь в его слова. — У тебя все нормально? — спрашиваю я. Финник механически улыбается, потом наклоняется ко мне. — Ты расстроена, что дальше придется смотреть без меня? — Едва слезы сдерживаю. Подожди нас вместе со своими трибутами. — Зачем? — Боюсь идти без тебя по темноте. — Не могу бросить женщину в беде, — притворно вздыхает он, прежде чем подняться с места. Я сжимаю в кармане украденную карточку. Что ж, все-таки я должна о них позаботиться. Хотя не уверена, что Мона это имела в виду. Ну да ладно. Кто я, чтобы пытаться угадать, о чем именно она думала. Я даже не пытаюсь уловить, о чем говорят следующие трибуты, и не стараюсь запомнить их лица и имена. Мне все равно. Все они кажутся мне одинаковыми, все они мне надоели. За этим я, как хороший ментор, едва не пропускаю выход Арлы. Она появляется на сцене как-то незаметно и, когда Цезарь протягивает ей руку, никак не реагирует. Она садится в кресло и просто… молчит. Она игнорирует все вопросы, пауза становится опасной, напряженной, но Арла не открывает рта. По моей коже бегут колючие мурашки, недовольство зала становится почти физически ощутимым. Таймер заканчивается раньше, чем должен был. Арла встает, и наши взгляды пересекаются. На ее лице появляется извинительное выражение, а потом она уходит. — Да, бывает и так. Знаете, иногда всем нам нужно помолчать, побыть наедине со своими мыслями. Ну что ж. После такой передышки поприветствуем юношу из дистрикта Восемь! Логан выходит неторопливо, он коротко здоровается с Цезарем и с залом, занимает свое место. — Скажи, Логан, в Восьмом все такие неразговорчивые? — Молчание — золото, Цезарь. Это единственное золото, которое нам доступно. Кто-то за моей спиной ахает. — Что верно, то верно. Как там говорят? Сказанное слово — серебряное, а несказанное — золотое? — Именно. Странно, что все в Капитолии так любят позолоту, хотя не перестают болтать, — отвечает Логан. — Мы славимся своей общительностью. Взять, например, меня. Я могу часами болтать без умолку. Поэтому меня и сделали ведущим — чтобы мою болтовню мог сдерживать хотя бы хронометраж. В зале раздаются смешки, и я прикусываю губу, чтобы не ухмыльнуться. Гордость за моих трибутов просто переполняет меня. — Да и на попугая ты похож, — словно невзначай бросает Логан. — Чем это? — Цветом хохолка. Цезарь проводит рукой по волосам, качает головой. — Даже не знаю, обидеться мне или нет. — Будь осторожнее. На обиженных воду возят, с таким ты справишься? — А ты во мне сомневаешься? — притворно ужасается Цезарь. Логан придирчиво разглядывает его несколько мгновений и говорит: — На вид ты слабенький. — Я хожу в зал три раза в неделю. — Чтобы поболтать там со своим отражением? Зрители начинают смеяться, а Цезарь с притворной досадой хлопает в ладоши, прежде чем расхохотаться. И под этот гогот я ухожу за кулисы. Быстро шепнув Вуфу, что у нас есть планы, подхожу к Финнику. Он отталкивается от стены и сует руки в карманы, насмешливо наблюдая за мной. — Ты один? — спрашиваю я. — Мои ждут в безопасном месте. — Ого. Не знала, что тут такие есть. — Так что ты задумала? Я прикладываю палец к губам и направляюсь к лестнице. Все вместе мы спускаемся вниз. Если нас поймают… Только двоим из нас это чем-то грозит, так что нестрашно.       Когда мы оказываемся в коридоре на минусовом этаже, Финник прищуривается и смотрит на меня с недоумением. Он прекрасно знает, что трибутам здесь находиться нельзя. Да и нам тут делать нечего. Я достаю ключ и с заговорщическим видом помахиваю им перед его лицом. — Откуда у тебя карточка? — Когда жизнь дает лимоны, надо ими пользоваться, — неопределенно отвечаю я. — Так жизнь дала тебе лимон или ты сорвала без спроса? — уточнил Логан. — Скажем так, этот лимон висел по эту сторону забора. Значит, можно было не спрашивать. Технически я ее нашла, значит, какие ко мне могут быть вопросы. И вообще плевать мне. Дверь открывается с тихим писком. Если удача будет на нашей стороне, то никто сюда не заявится и никто не заметит, что мы здесь были. — Ух ты, что это такое? — Тит с интересом оглядывается. — Игровые автоматы, — отвечает Финник. — Капитолийцы убивают здесь время и деньги. — Будем следовать их примеру в потенциально последнюю ночь своей жизни? — одобряет Логан. Он весь так и излучает веселье. — Только до полуночи, потом приставка превратится в тыкву, — предупреждаю я. Не нужны мне нотации от Вуфа. А ребятам стоило бы поспать. Они расходятся по залу, рассматривая аппараты. Финник подходит ко мне ближе и кладет руку мне на плечо. — Как ты придумала притащить их сюда? — У меня всегда хороших идей хоть отбавляй. Он с сомнением присвистывает, и я пихаю его в бок. — Как в это играть? — спрашивает Энни. Она стоит возле автомата, с торчащими крысиными головами. — Берешь молоток, представляешь на месте крыс своих врагов и со всей силы бьешь их по голове. — У меня нет врагов. — Ерунда, как минимум один общий у нас у всех есть, — говорю я. — Уф, какие опасные разговоры, — цокает Тит, забирая молоток у меня из рук. — Опасные? Я говорю о скрытом сахаре, — невозмутимо отзываюсь я. — Ну вот. Кто-то сахар раз в год видит, а кто-то его еще и скрывает, — протягивает Логан. Финник запускает автомат, и зал наполняют веселая музыка и разноцветное свечение кнопок. Крысы то высовываются, то прячутся в дырах, пока Логан и Тит отчаянно бьют их по головам. Постепенно мы включаем все больше автоматов. Играем в аэрохоккей, повторяем движения за нарисованными людьми на экране, дергаем за рычаги, нажимаем на светящиеся кнопки, все больше входя в азарт. И я вдруг замечаю, что между нами нет ни подозрений, ни соперничества. Все это появится завтра, когда время на таймере выйдет и все бросятся к Рогу. Сегодня мы люди, завтра — они станут бойцовскими псами, а мы — сборщиками денег для ставок. Пока они играют в футбол, дергая рычажки, Финник протягивает мне джойстик. — Сразишься со мной? Я соглашаюсь. А почему нет? Мы занимаем места на мягких мешках и выбираем персонажей. Финник обращается с приставкой уверенно, и я спрашиваю невзначай: — Часто здесь бываешь? Человечки на экране дерутся, повинуясь нажиму кнопок. Вот так Сноу управляет нами на Арене. От мысли о нем все внутри вспыхивает. Уже год прошел, а я ни на шаг не придвинулась к тому, чтобы отомстить ему и всем тем, кто разрушил мою жизнь еще до того, как я вообще родилась. — Случается, — неожиданно недовольно отвечает Финник, оглянувшись на смеющуюся Энни. — Вот и плюсы популярности, — шучу я, но его лицо только сильнее тускнеет. — Чего такой хмурый? — Я просто очень сосредоточен. Я поднимаю бровь и скашиваю на него глаза. Финник вздыхает, поняв, что я не отстану. — Просто было неприятно видеть, как некоторых выставляют на продажу, — он до хруста сжимает джойстик. — Все эти наряды, шуточки, прикосновения… — Все это привлечет внимание спонсоров. Финник зло хмыкает, его лицо ожесточается. — Ну да, тебе не понять. Тебе повезло, что ты никому не интересна и всем плевать, что на тебе надето. Ответ выходит таким резким и ядовитым, что я на секунду забываю об игре. Финник тоже замирает. — С твоим умением делать комплименты удивительно, что женщины за тобой так бегают. — Они обычно не слушают, что я им говорю, — мрачно отвечает он. Я видела, как женщины в Восьмом шли на все ради детей, которым надо было купить еду и лекарства. Истощенные, измученные, они выстраивались в очередь. Здесь за унижение платят хотя бы золотом и иллюзиями. Но всего этого я не говорю, хотя это правда. Последнее время я слишком добра, аж противно. — А тебе так хочется с ними поговорить? Финник нажимает на кнопки, пытаясь отбить атаки моего человечка. — Иногда мне хочется говорить только с тобой, — усмехается он, пытаясь меня отвлечь. Размечтался. Еще пара секунд, и на экране появляется плашка о том, что я победила. — Поговорим о том, что ты не умеешь играть. — Я тебе поддавался. — Утешай себя этим. Финник поворачивается ко мне и смотрит слишком внимательно. В голубом свете экрана он кажется очень печальным. — Извини, я не хотел тебя обидеть. — На дураков не обижаюсь. Кстати, если через пять минут мои ребята не будут в постели, Вуф открутит мне голову, а она мне еще нужна. Финник морщится и кивает. — Да, я тоже в опасности. Мэгз бывает очень устрашающей. Мы встаем, и он на секунду сжимает мои пальцы. Я замираю, теряясь между желанием отдернуть руку и в то же время — держаться за его ладонь. — Спасибо, — говорит он коротко, прежде чем отпустить меня, оставив странную пустоту.       В апартаментах темно, но мы не включаем свет. Я коротко обнимаю Логана, потом — Арлу. Это дается мне нелегко, но я со многим умею справляться. В том числе — с прощальными объятиями. — Ты сможешь мне помочь? — тихо спрашивает Арла. — С застежкой. Я киваю. Мы идем по коридору. В темноте слышится постукивание когтей, и Куница запрыгивает мне на руки. Тепло ее меха приятно, и я машинально почесываю ее за ушами. — Такая милая, — улыбается Арла. Мы заходим в комнату, и я быстро расправляюсь со многочисленными крючками на костюме Арлы. Она забирается в постель, и Куница прыгает к ней. — Предательница, — возмущаюсь я. — На интервью ты и слова ни сказала. — Я не хотела с ним говорить. Это мой последний день, я не могла потратить его на них. Я не отвечаю. Она все равно действует мне на нервы, пусть я и ценю любые протесты. — До завтра, — говорю я наконец. Но Арла уже спит. Куница, пискнув, спрыгивает на пол и забирается ко мне на плечо, оставляя зацепки на одежде.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!