# 1

— Ты читаешь не то. Примерно до тридцать лет Брюс Уэйн был на тысячу процентов уверен в том, что он не хочет детей. Не то что бы его совсем не прельщала мысль о семье. Иногда, долгими бессонными ночами, он, как и любой другой человек, задумывался о том, как хорошо бы было в один день бросить гоняться за преступниками в дурацком костюме летучей мыши и плаще и наконец, на радость Альфреду, впустить в свою беспокойную сумасшедшую жизнь какую-нибудь красотку (или красавца), объявив всему Готэму о своем новом положении. Не то что бы на горизонте не маячила с завидным постоянством толпа красоток (и красавцев) модельной внешности, готовых тот час облачиться в свадебный наряд и под ручку с отцом пойти к алтарю под звуки живого оркестра, широко улыбаясь всей прессе Готэма. Но вот дети в эти его мечты не входили никак. — Но ты ведь даже не слушал. Откуда ты знаешь, что я читаю не там? Ни разу за все тридцать лет Брюс не задумался о том, как ему хотелось бы услышать первый крик своего наследника или наследницы, украдкой вытирая слезы краями больничного халата. Ни разу не захотел подержать ребенка на руках, умиляясь тому, как маленькое чудо миниатюрной ручкой доверчиво обхватывает его огромный, по сравнению с крошечными малюткиными, палец, причмокивая во сне пухлыми губками. Ни разу за всё это время в его голове не промелькнуло даже мысли о возможном пополнении несуществующего семейства. А потом Брюсу стукнуло 35. — Ты читаешь не там. Вот где надо. Читай заново! И вот в свой почти юбилей он сидел не в каком-то огромном зале в самом дорогом отеле Готэма, естественно принадлежащем ему, среди кучи красоток и богачей, в идеальном костюме за несколько сотен тысяч, потягивая шампанское и обворожительно улыбаясь очередной модели, принимая льющиеся рекой лестные поздравления. Он сидел в собственной спальне (да, вряд-ли её всё ещё можно было назвать его спальней), в растянутой заляпанной кашей пижаме и с очками на уставших красных от недосыпа глазах, и, пытаясь дышать как можно глубже и ровнее, всматривался в строчку, в которую упирался маленький детский пальчик, стараясь не завыть от бессилия. — Но ты же играешь в роботов. Давай мы отложим книжку, ты поиграешь ещё немного, а завтра я тебе её дочитаю. Ты все равно не слушаешь. К 35 годам Брюса Дику было уже почти четыре. И почти четыре невероятно счастливых и наполненных самыми разнообразными (о, да) событиями года Брюс был отцом. О том, откуда и как в жизни Брюса появился Дик, все главные газеты и сплетники Готэма судачили не переставая уже долгое время. Одни считали, что Брюс взял Дика из одного из детских домов, в которые с завидной регулярностью наведывался с визитом. Другие говорили, будто это Чейз, после непродолжительного бурного романа осознав все ошибки молодости, сбежала, оставив ребенка на воспитание горе-отцу. А самые смелые писали, будто Брюс сам… А впрочем, всё это было абсолютно не важно, потому что вне зависимости от истории появления ребенка в жизни главного холостяка Готэма, факт оставался фактом — Брюс был отцом-одиночкой вот уже почти четыре года. — Нет, читай. Мгновенно надувшись и обняв себя руками за маленькие хрупкие плечики, сердито свел брови на переносице Дик, сверля отца своим самым недовольным взглядом, и Брюс, немного поежившись, с тихим вздохом уставился обратно в книжку, продолжая читать сказку с того места, куда указал ему сын. Справлялся ли Брюс с ролью отца все эти четыре долгих года? Ну, об этом, наверное, спрашивать надо было у Дика или у Альфреда. Но, так как делать этого он не собирался, боясь услышать и без того очевидный ответ, Брюс просто тешил себя мыслью о том, что раз уж Дик дорос до пяти лет здоровым и относительно счастливым, его дела обстояли не так уж плохо. (Ну или…) // — Дик, пожалуйста, вылези из бассейна. Мне надо намазать тебя кремом. Сложив руки рупором и приложив их ко рту, как можно громче попытался позвать Брюс в попытке докричаться до сына, но, как и обычно, не получив ответа от весело плещущегося посреди огромного бассейна мальчика, только раздраженно фыркнул, поправляя съехавшие на нос солнечные очки. На свое семилетие Дик получил свой первый “бэтмобиль” и перестал слушать отца, а сквозь отливающие золотос русые волосы Брюса начала проступать уже заметная седина. И это стало очередной катастрофой в доме Уэйнов. Перед началом школы (а Брюс был точно уверен, что школа, где Дика будут без его ведома занимать на половину дня, а с тренировками и на весь, намного лучше обучения домашнего, в соседнем от Брюса кабинете) авторитет отца в глазах уже подросшего темноволосого своенравного (и в кого же он такой?) мальчугана резко упал, и Брюс взвыл от тревожности и досады, в панике вцепляясь в волосы на макушке. — Дик, вылезай из бассейна. Ты замёрз, у тебя уже губы синим. Стараясь звучать грозно и слегка устрашающе, чуть понизил тон Уэйн, и, уперев руки в чуть округлившиеся (ну, потому что отцовская ноша…) бока, навис над бассейном грозовой тучей, загораживая своей широкой накачанной спиной солнце. Дик теперь всё делал сам. Сам просыпался, во сколько считал нужным (а чаще всего это было после двух часов дня). Сам одевался (в какие-то ужасные замызганные футболки и потертые джинсы, а ведь Брюс купил ему столько дизайнерских вещей). Сам выбирал себе еду (ну, ел макароны с сыром и пил колу на каждый прием пищи). Сам решал, когда заниматься (никогда). Сам решал, до скольки гулять на улице и смотреть телевизор. Сам. Сам. Сам. Дик делал всё сам и только так, как считал нужным, и самое ужасное, что Уэйн ничего не мог с этим поделать. — Дик, ради всего святого, иди сюда сейчас же! Наконец выходя из себя, выкрикнул Уэйн, театрально всплескивая руками, и быстрым шагом направился к лестнице бассейна, попутно скидывая на шезлонг очки, полотенце и тюбик крема. Дик самым очаровательным образом вил из него не веревки, а целые толстенные канаты, устраивая перед отцом концерты опухших красных щек и крокодильих слез. Слезно обещал, захлебываясь в рыданиях и прижимаясь к крепкой отцовской груди, что больше такого никогда не повторится, и Брюс, внутренне сжимаясь от вида детских слез, конечно же безоговорочно ему верил, и на несколько недолгих, но счастливых, дней в их доме воцарялась полная идиллия. Пока… — Дик, а ну-ка быстро плыви обратно, иначе я расскажу Альфреду, что это ты позавчера разбил ту китайскую вазу в коридоре на втором этаже! // — Всё в точности, как и на четырехколесном. Педали крутишь, рулём направляешь, тормозишь, нажимая на вот этот рычаг. Я тебя подтолкну и ты поедешь, договорились? Ероша огромной мозолистой ладонью непослушные темные волосы, ободряюще похлопал сына по плечу Брюс, и, получив от младшего короткий кивок, обошел велосипед, устраиваясь позади, и со всей силы подтолкнул сына вперёд К десяти годам Дик окончил уже три класса школы, а Брюс всё ещё, просыпаясь ночами с тихим “ш-ш-ш”, по старой привычке искал глазами в спальне детскую кроватку. Дик-и (как ласково всё ещё иногда называл мальчика Уэйн) хорошо вытянулся за эти несколько лет, стал поспокойнее, попал в местную школьную футбольную команду и даже завел себе подружку, а Брюс… С какой-то тревогой в голубых горящих глазах стал подолгу, стоя у окна в своем кабинете, смотреть на подъездную дорожку дома, ожидая появления сына из школы. Временами Альфред находил его у камина, с глупой, чисто родительской, улыбкой рассматривающего детский фотографии Дика, а иногда он оказывался в спальне сына, свернувшийся клубочком на кресле напротив кровати Дика. О чём бы там Брюс не печалился, развешивая по стенам грамоты и рисунки сына и сияя гордостью на научных выставках и школьных концертах, говорить он об этом пока никому не спешил, а в остальном… — Нет. Нет Дик-и. Не бросай руль. Просто поверни. Просто по… Дик, нет. Ну только не… в кусты. А в остальном всё было совсем как раньше. // А потом Дику стукнуло 18. — Он шляется по ночам непонятно где, непонятно с кем, приходит домой под утро в стельку пьяный с какой-то грудастой девицей, а иногда и с парнями, и даже не считает нужным сообщить мне, где он был. И маленький “бэтмобиль” отправился на чердак их огромного особняка, пылиться вместе с тонной других игрушек, которые больше не были нужны Дику. Он больше не просил конструкторов у Санты, не лил слезы в магазине с игрушками, повиснув как маленькая обезьянка на руке Брюса, не боялся грозы, прибегая к отцу под бок при особенно сильном раскате грома. Бассейн, из которого его раньше было не достать, теперь одиноко бликовал бирюзовой гладью на заднем дворе, печально шурша искусственными волнами, а Брюс теперь раз в неделю пытался достать сына уже из полицейского участка. У него на лице появилась отвратительная бородка, а плечи стали едва входить в проём, и эту ублюдские обтягивающие джинсы и майки с кожаными куртками за три копейки заменили в шкафу все костюмы от именитых дизайнеров за тысячи долларов. Дик уезжал каждую ночь на новой отцовской тачке или мотоцикле и снова пьяный разбивал их в каком-то переулке, на полной скорости врезаясь в кирпичные стены. Вечером к нему приезжали блондинки, а утром Альфред с совершенно невозмутимым лицом придерживал дверь зареваным брюнеткам. И вместо конфет из отцовского кабинета теперь пропадали дорогущие бутылки коньяка и виски. А Брюс… — А ты его поощряешь. Вытирая полотенцем остатки пены для бритья, прошипел Брюс в сторону Альфреда, и, развернувшись на каблуках, стремительно направился к лестнице по лестнице, перепрыгивая по ней через две ступеньки. А Брюсу почти стукнуло пятьдесят. Он наполовину поседел, набрал пару килограмм, повисших небольшим животиком под обтягивающими футболками, чуть осунулся и загрустил. Теперь в его жизни было меньше красоток, меньше злодеев и меньше сына. И если первые два факта в целом не приносили ему особого дискомфорта, третий буквально пожирал его изнутри изо дня в день. Почти каждую ночь, лёжа без сна на прохладных простынях в темноте собственной спальни, он прислушивался к шагам на лестнице, с тревогой посматривая на часы. А придет ли Дик сегодня вообще? Каждый день, обедая один за огромным дубовым столом в их столовой и читая вчерашние газеты, он то и дело замирал внутри, переворачивая страницу, надеясь, что уж в этот раз в них не будет фотографий Дика возле очередной разбитой тачки. Из раза в раз, проходя мимо комнаты сына, он просто хотел зайти к нему. Постучать, осторожно толкнуть дверь и с лёгкой улыбкой на губах увидеть, как, развалившись звездой, на огромной кровати умиротворенно сопит не здоровый бородатый потный кабан, пахнущий текилой и рвотой, а несуразно длинный, но такой крошечный десятилетний мальчик. — Но вы же не думали, что он на всю жизнь останется маленьким ангелочком, мистер Уэйн. Иронично наклоняя голову к плечу, с прищуром уставился на Брюса Альфред, заставляя Уэйна растерянно замереть посреди лестницы, обернувшись вполоборота. Брюс скучал. Скучал по коликам и бессонным ночам, первым зубам и первым шагам, первым словам и первым игрушкам, по походам в зоопарк и пятничным ритуалам с поеданием мороженого и мультиками, по футбольным матчам школьной лиги и научным выставкам, по велосипедным прогулкам, догонялкам в бассейне, ночным чтениям и игре в роботов. Скучал по скандалам, слезам, соплям и пятнам от смеси на всей домашней одежде, по полным подгузникам и горшку, по внезапной тошноте среди ночи возле отцовской кровати и температуре, сбить которую было невозможно. Брюс скучал по тому, как его сын смеялся, глядя на дурацкие рожицы, которые он ему корчил, по его улыбке, по долгим объятиям, по тому, как он засыпал, свернувшись калачиком у Уэйна под боком. По тому, как Дик рос. И неважно, сколько лет уже Брюс был его отцом. Каждого проведенного вместе года ему всё равно было мало. А теперь Брюс больше не был главным человеком в жизни Дика. И это заставляло его, глупо моргая и сдерживая подступающие к горлу слезы, стоять на лестнице в их доме с полотенцем на шее и размышлять о том, какого это? Осознавать, что твой сын вырос. А теперь… — Бать, я возьму твою тачку сегодня вечером? А теперь чей-то совершенно чужой мужицкий и хриплый после очередной тусовки голос, доносящийся из комнаты его малыша Дик-и, звал его батей, и в этом, наверное, тоже было что-то милое… — И не забудь взять презервативы в бардачке. Если ты заляпаешь мне салон или заделаешь детей какой-нибудь очередной модели, я тебя… Ну, по крайней мере ему больше не надо было менять ему подгузники.