# 2

— Почему ты не хочешь родить мне братика? Одним прекрасным теплым летним вечером, лёжа в своей кровати и с ужасно громкими хаотичными звуками сталкивая между собой держащихся на последнем издыхании двух очередных горячо любимых роботов, совершенно буднично вдруг обронил между очередными возгласами Дик и без зазрения совести совершенно спокойно продолжил дальше размахивать в воздухе игрушками. А Брюс, сидящий на кровати рядом с сыном и листающий разноцветную книжку, содержание которой Дик, естественно, не слушал уже минут двадцать, но читать её было конечно же нужно, иначе, он обязательно устроил бы отцу истерику, если бы тот прекратил, поперхнулся собственным кофе, громко закашлявшись. — Что? Дику было пять. Он лежал на огромной кровати вымытый и сытый, залюбленный до безобразия единственным родителем, в пижаме с супергероями и на постельном белье с какими-то разноцветными машинками, махал в воздухе дорогущими роботами, со слезами выпрошенными (две минуты истерики и папа готов купить хоть весь магазин) у отца, и задавал вполне резонные для его возраста вопросы. Но Брюс был к ним не готов. Перелистывая страницы книжки и продолжая на автомате читать расплывающиеся от стресса перед глазами буквы, он в глубине души надеялся на то, что ему всего лишь послышалось. Но это было не так. И Брюс прекрасно знал об этом, потягивая отвратный остывший кофе из полупустой чашки. — Почему ты не родишь мне братика? Я хочу братика! Откинув одеяло и отложив в сторону игрушки, совершенно серьезно повторил свой вопрос мальчик, и, сведя на переносице кустистые брови (и откуда взялось это ужасное выражение лица?), внимательно уставился на отца, скрестив под грудью маленькие ручки и недовольно надув губы. Что было делать Брюсу? Прочитать Дику огромную нудную лекцию по физиологии и анатомии, объяснив, почему Брюс не мог родить в конкретный данный момент вообще никого (например потому что из-за Дика у него уже лет пять не было нормального секса?)? Скинуть все проблемы на Альфреда и сбежать, предоставив более взрослому (и более умному) взрослому в этом доме разбираться со всеми этими возрастными неожиданными детскими интересами? Промолчать? Проигнорировать сына, сделав вид, что он оглох? Трусливо и торопливо собрать вещи и, чмокнув Дика на ночь в лоб, убежать в свою комнату, обливаясь от страха и тревоги холодным потом, а потом долго и настойчиво топить весь свой стресс в какой-нибудь дорогущей бутылке виски или коньяка? Да кто бы знал? — Спокойной ночи, Дик-и. Нервно теребя завязки домашнего халата и суетливо оглядываясь по сторонам в поисках хоть какой-то помощи, сдавленно пробубнил Брюс сквозь нервно сжатые в ровную линию губы и, ещё раз бросив быстрый взгляд на выжидающе внимательно разглядывающего его сына, мигом подорвался с места. Глупо моргая и таращась на сына огромными полными вселенского страха перед детскими вопросами глазами, торопливо сложил книжку на полку, подхватил со стола полупустую чашку и телефон и, неловко чмокнув Дика на ночь в лоб, быстрым шагом, не оборачиваясь, направился к выходу из детской. Если победить соперника было нельзя, от него надо было бежать как можно быстрее. Но ведь Дик был почти точной копией Брюса (как периодически, громко и тяжело вздыхая на весь дом после очередной выходки младшего, любил припоминать Альфред), а значит, разговаривать с ним было, что биться в закрытую дверь (только с той стороны отстучат). — Но пап… Мгновенно изменив тактику (о, это Дик умел прекрасно), подорвался на кровати Дик, жалобно почти что поскуливая, и, крепко обняв себя руками за узкие детские плечики, уставился огромными полными крокодильих слез глазами в спину почти захлопневшему за собой дверь детской отцу. И вот в этот самый момент Брюс осознал, что эта битва была проиграна изначально. Ещё когда Дику не было и полугода, Брюс иногда, сидя у камина долгими бессонными ночами и тихонечко покачивая сына на руках, прижимая маленькое тельце к крепкой груди и напевая какую-то бессмысленную мелодию, развлекал себя мечтаниями о своем отцовстве. Смотря на темные завитки кудрей, на пухлые губы, сладко причмокивающие во сне, на румяные щёчки, ощущающиеся бархатом под грубой мозолистой кожей пальцев, и на подрагивающие во сне длинные густые ресницы, Брюс, умиляясь сыну всё больше, обещал себе, что будет любящим отцом. Немного строгим, но справедливым, мудрым и рассудительным, не поддающимся на манипуляции и не позволяющим вить из себя веревки — образцом осознанного родительства. Но на деле, через пару лет Брюс не имел своего голоса даже в выборе блюд на ужин. Он позволял сыну всё. Стоило Дику лишь единожды всхлипнуть по любому поводу и, ангельски сложив ручки под подбородком, выпучить на отца огромные блестящие от слез глаза, Брюс уже был готов выполнить любой его каприз. Вот и теперь, замерев в дверях на пару секунд и глубоко и обреченно вздохнув, Брюс, потирая уставшую от очков переносицу, всё-таки обернулся на сына, и, нехотя шоркая ногами по полу, поплелся обратно к детской кровати. — А если родится девочка, Дик-и? По-отцовски взъерошив огромной ладонью кучерявый беспорядок на мальчишеской голове и со всей теплотой посмотрев на сына, вопросительно наклонил голову к плечу Брюс, и, улыбнувшись слегка устало, притянул мальчика к собственной груди, невесомо целуя его в макушку. — Тогда мы сможем выбирать ей платюшки. Зарывшись носом в отцовскую грудь и сжав в маленьких кулачках ткань чужой домашней футболки, зевнул Дик, и Брюс, обняв сына за плечи и слегка покачиваясь вместе с ним, не смог сдержать короткого смешка. Может, второй ребенок был не такой плохой идеей? // — Где он, мать твою, снова шляется? Со всей силы рывком распахнув двери и вихрем влетев в гостиную, рявкнул Брюс так, что, наверно, на другом конце города стая голубей беспокойно сорвалась с крыши, гулко хлопая крыльями, и, тяжело дыша от обуявшего его праведного гнева, рывком обернулся к бесшумно материализовавшемуся за его спиной Альфреду. Может, второй ребенок был хорошей идеей, пока Дику было пять. Пока он засыпал у Брюса на руках, пуская слюни на его домашнюю футболку, все выходные проводил в бассейне, купаясь до посиневших губ, ел на завтрак, обед и ужин только макароны, на все праздники заказывал машинки или конструкторы и на рождество искренне радовался тому, что Санта и олени съели подготовленные им печенье и морковку. Пока Брюс ещё что-то значил в жизни Дика. Пока его ещё знакомили с всеми друзьями, притягивая за руку к очередному сопливому мальчугану, брали с собой на прогулки, заставляя носить за собой груду ненужных игрушек, к которым Дик даже не собирался прикасаться, и посвящали во все секреты и тайны, сбивчиво и достаточно громко нашептывая их Брюсу прямо в ухо перед сном. Пока Дику не исполнилось восемнадцать. — Он ещё не спускался, мистер Уэйн. Почтительно склонив голову в приветственном жесте, совершенно спокойно отозвался из-за плеча Брюса Альфред, и Уэйн дернулся, сжимая в кулаки огромные мозолистые ладони. Второй ребенок был чудесным планом, пока Дик был очаровательным малышом и Брюс иногда всерьез задумывался о том, чтобы завести еще одного ребенка. Пока его первенца одним утром вдруг не заменили на огромное потное и ехидное, пахнущее пивом и блевотиной, волосатое нечто. Брюс пережил колики, кризис трёх лет, школу, и даже вступление в пубертат. Он был с Диком рядом и во время тодлеровских слез из-за того, что собака не отвечает ему на французском, и во всех этих прыщавых неловких раздражительных подростковых вспышках истерик. Но совершеннолетие… — Перестань орать, черт возьми, это раздражает! Донеслось со стороны второго этажа громкое недовольное ворчание, и Брюс, возмущенно поперхнувшись воздухом от такой вольности сына, мигом рванулся вверх по ступеням, шумно разгоняя воздух гневно раздувающимися ноздрями. Совершеннолетие убило Брюса. Его авторитет. Его отношения с сыном. И того милого маленького мальчика, которого Брюс, покачивая на руках, от несдержанности целовал во все возможные открытые места, лопаясь от распирающей его изнутри всепоглощающей любви к этому маленькому солнечному комочку. Теперь этому комочку было восемнадцать. Он отпустил бороду, накупил себе оголяющих задницу при любом движении джинс и драных футболок, перестал появляться дома и начал воровать папины коллекционные тачки из гаража и дорогущие бутылки коньяка из бара в кабинете. Теперь раз в неделю стабильно этот мальчик блевал после очередной попойки внизу в гостиной, оставляя Брюсу оплачивать огромные счета за химчистку, и разбрасывал по дому использованные презервативы (слава богу он ими пользовался) и пустые бутылки, заставляя Брюса каждый раз вздрагивать и сжимать зубы до хруста от очередной “находки” и выходки. — Я тебя сейчас выпорю так, что ты сидеть не сможешь ещё неделю! А ну открой дверь! И вот Брюс уже точно не думал о том, что второй ребенок был такой уж хорошей идеей, пока… // — Ты сошел с ума? Это не смешно. Пинком распахнув дверь в кабинет Брюса, с каким-то вселенским отчаянием в голосе взревел Дик, и, размахивая перед лицом мужчины какими-то бумагами, со всей дури ударил по столу огромными мозолистыми ладонями (о Господи, он давно стал таким огромным?). — Я говорил тебе это после каждой твоей выходки и это не работает. И мне кажется, я не спрашивал твоего мнения на этот счёт? Медленно развернувшись в кресле, мимолётно бросил взгляд на сына Брюс, и, быстро пробежав глазами по бумагам в чужих руках, выгнул бровь, всем видом давая понять Дику, что его мнения в данном конкретном вопросе никто не спрашивал. — Когда ты собирался сказать мне? Игнорируя слова отца, уже спокойнее, но не без нотки драмы со вскидыванием к потолку рук и закатывания глаз, снова попытался прояснить ситуацию Дик, через стол нависая над сидящим в кресле отцом. — Когда ему исполнится восемнадцать. Что за истерика? Я вырастил тебя, воспитал, выучил в школе и в университете, дал тебе денег, устроил на работу, купил дом, машину и перестал, по твоей же просьбе, лезть в твою личную жизнь. Что теперь тебе ещё от меня нужно? Я могу пожить для себя? Рывком подорвавшись со своего кресла (можно было не делать этого так уж резко, в конце концов ведь голова закружилась и вообще…), рявкнул Брюс, и, ударив ладонями по столешнице так же, как несколько секунд назад сделал это младший мужчина, грозно зыркнул в сторону сына. — Пожить для себя? Тебе пятьдесят! Мне двадцать, а ты решил завести ещё одного? Соскучился по подгузникам? Оттолкнувшись от стола, чертыхнулся Дик, и, зарывшись лицом в ладони, обессиленно застонал. Брюс знал, что второй ребенок был определенно не самой лучшей идеей, пока… Пока Дик не оставил его. Брюсу стукнуло пятьдесят, он поседел наполовину, немного осунулся, перестал гоняться за преступниками и красотками и… …заскучал. К двадцати годам, стукнув каблуками и важно задрав нос к потолку, Дик со всей ясностью дал понять Брюсу, что теперь в отце он не нуждался от слова совсем. Дик обговорил со старшим Уэйном ежемесячную сумму содержания, выбил себе место в папиной конторе, забрал из гаража любимую тачку Брюса без его ведома и одним вечером без предупреждения укатил на закате в подаренный ему Брюсом на совершеннолетие дом. И жизнь Брюса мигом потеряла смысл. Он слонялся по огромному дому приведением прошлого себя, заглядывая по сто раз на дню в бывшую комнату Дика, в которой всё так и осталось нетронутым, вечерами разглядывал старые альбомы, тихонько всхлипывая и украдкой вытирая слезы полами махрового халата, и… Скучал. Один. Без друзей и без врагов, без красоток, с одним только верным и преданным Альфредом, он скучал по сыну, который вспоминал о нем раз в месяца два максимум, пока его вдруг не осенило. — Нет, по тому, как кто-то блюёт у меня в гостиной после очередной тусовки. Процедил сквозь зубы Брюс и, подняв руку в жесте “этот разговор окончен”, вышел из кабинета, громко хлопнув за собой дверью. Чем всё-таки так плох был еще один ребенок? // — Пап, а ты точно уверен, что тебе не нужна помощь с ними? Беспокойно меряя шагами комнату и пытаясь вслушаться в приглушенные звуки на заднем плане их с отцом разговора, обеспокоенно пробормотал в трубку Дик, прижимая телефон ближе к уху, и Брюс, замерев на месте и замолчав внезапно от чужого предложения, тут же торопливо зажал себе рот ладонью, чтобы сиюминутно не выкрикнуть “да” на весь дом. Брюсу нужна была помощь. И он готов был признаться в этом любому, кто об этом даже не спрашивал. — Конечно уверен, милый. У нас всё прекрасно, просто небольшой скачок развития и… О Господи, Тим, пожалуйста, отпусти кота, он сейчас снова тебя поцарапает! Явно пытаясь уследить за всеми сразу и сделать одновременно сотню дел, пробормотал в трубку Брюс, и, с громким звуком бросив телефон на столешницу, помчался куда-то выкрикивая слова, которые Дик не мог разобрать. Почти три года назад Дик нашел у Брюса в офисе бумаги, которые подтверждали тот факт, что в ближайшее несколько месяцев младший Уэйн должен был превратиться в среднего, но тогда ещё никто и подумать не мог, что младший Уэйн вдруг превратится в младших. По счастливому (ну конечно) и невероятному (безусловно) стечению обстоятельств, которые могли произойти только в семье Уэйнов, через несколько месяц после скандала между Брюсом и Диком старший Уэйн стал счастливым отцом тройняшек. Очаровательно спокойного, вечно спящего и пускающего пузыри во сне Джейсона. Постоянно улыбающегося, обожающего “болтать” и вечно куда-то ползущего Тима. И совершенно по королевски отрешенного от всего, и по “Уэйновски” серьезного Дэмиан. Такие крошечные, милые и как две капли похожие на Брюса они с первого взгляда очаровывали всех, кто хоть раз их видел, и Брюс, разделяя поровну всю свою огромную любовь, обожал их одинаково сильно, отдавая всего себя детям. Но всё чаще с того момента, как тройняшки родились, его жизнь стала напоминать ему ад. — Послушай, давай я оставлю работу и приеду к тебе на месяц. Я думаю, с этим не будет проблем, а ты сможешь отдохнуть. Прикидывая в голове примерный план своего отпуска и одновременно набирая сообщение своей помощнице, воодушевленно отозвался в трубке Дик, но грохот и детский плач, раздавшиеся из динамика, почти заглушили его голос. — Дэмиан, ну зачем было тянуть брата за волосы? Джейсон, пожалуйста, не кусай его. Неужели вы не можете жить мирно? Послышался в трубке почти надрывающийся от усталости голос Брюса и Дик поморщился, неловко потирая ладонью крепкую шею. Брюс был идеальным отцом. Он проводил с тройняшками всё своё время, каждый день, безвылазно, без нянь и родственников, и никогда не жаловался. Вставал кормить их по три раза за ночь, менял подгузники по пятьдесят раз на дню, лечил колики, укачивал на руках всю ночь напролет, сбивал температуру, гулял, развивал, скупал магазины игрушек и детской одежды, учил плавать, читал книжки и выполнял все задачи идеального отца в тройном размере. Но ему нужен был отдых. — Да нет, Дик-и, мы справляемся. Может, мы приедем к тебе на пару деньков на выходных, чтобы ты немного понянчил их, но уходить с работы, чтобы помочь мне, это… Джейсон, пожалуйста, не надо есть кошачий корм! Нет, Тим, только не духовка! Дэмиан! Дэмиан, это не игрушка, это папин моби… Только и успел выкрикнуть Брюс прежде, чем за громким звуком слива воды в туалете и детским смехом последовали короткие гудки. И всё-таки Брюсу нужна была помощь… (И как можно скорее).